Что это было? (Глава 74)

Была глубокая ночь.
Лампа с оранжевым абажуром проливала мягкий свет на поверхность дубового стола с бумагами и книгами.
Почему-то казалось, что фарфоровая статуэтка танцовщицы в розовом платье с кастаньетами в круге света изнывала от страсти в своем знойном фанданго, в то время как
висевшая на стене картина заинтересованно слушала неторопливый рассказ Бам-Грана о самой себе и ее поисках.
Мы по-прежнему с ним утопали в глубоких мягких креслах, я – лицом к картине, он – спиной, а Дэзи, удобно расположившись на диване, укрывшись клетчатым пледом и подложив под голову одну из диванных подушек, из полумрака, в который была погружена эта часть комнаты, смотрела на меня, Бам-Грана, картину и стол с книгами и статуэткой.
Глаза у нее мерцали в дальних отблесках лампы, и она, затаив дыхание, как и я, слушала эту невероятную историю. Иногда я ловил на себе ее взгляд и чувствовал в нем нежность, любовь и очарование.
Рассказ о неожиданной встрече со старым цыганом на садовой дорожке Летнего сада недалеко от Михайловского дворца и передаче из рук в руки серебристого конуса произвели на нас с Дэзи ошеломляющее впечатление.
После этого рассказа Бом-Гран замолчал и задумался.
Мы с Дэзи тоже молчали и ждали продолжения его эпопеи.
Но он молчал и пыхтел своей трубочкой, распространяя по комнате сладкий запах ванили.
– Что же было дальше? – наконец спросил я.
– Я думал о судьбе Каура, – ответил Бом-Гран. – Через пару дней при выходе из отеля на углу улицы я встретил седую цыганку. Именно она в январе двадцать первого года, будучи еще молодой и красивой, переводила Кауру слова старой напарницы, раскладывавшей и толковавшей гадальные карты.
Цыганка подошла ко мне, сказала, что знает меня, знает про мою встречу с ее братом Кхамало и про передачу мне конуса,
представилась, и спросила, хочу ли я знать о дальнейшей судьбе Александра Каура.
Разумеется, я хотел.
Она ответила, что сразу по возвращении Каура в конце мая двадцать третьего года она видела как он с женой садился в поезд на Царскосельском (Витебском) вокзале. У них в руках были чемоданы и они очень спешили. Каур ее не заметил. С тех пор она его больше никогда не видела и ничего о нем не слышала.
А еще она меня спросила, знаю ли я историю, как именно конус попал к Ярошу, когда он ремонтировал рамы и холсты в комнате у Брока.
Я ответил, что определенные догадки у меня имеются, но только догадки.
Тогда она мне рассказала следующее.
Много лет спустя она вдвоем с Ярошем сидела у вечернего костра на берегу одного лесного озера, другие цыгане пошли прогуляться, а они остались вдвоем.
Ярош вспомнил эту историю и сказал, что когда он вошел в комнату, то первым делом обыскал взглядом все помещение, но конуса нигде не было.
Ему ничего не оставалось, как приняться за работу.
“Картина солнечной комнаты” была целехонькой, ее рама тоже не пострадала, но когда Ярош внимательно ее осматривал на наличие возможных повреждений, то обратил внимание на маленький, почти незаметный, синий треугольник, примостившийся на подоконнике за деревом открытой оконной рамы рядом с медным оконным шарниром.
Спустя сутки, когда его работа была закончена, он случайно в широком кармане своих плисовых шароваров обнаружил этот серебристый конус, накрытый синим платком.
Тогда он взглянул на “картину солнечной комнаты”, тщательно всю ее рассмотрел, но никакого малюсенького синего треугольничка больше не увидел, его там просто не было.
Разумеется, он ничего не сказал Броку и ничем не выдал своего удивления, но этот случай так и не получил своего разъяснения в его уме.
Цыганка сказала, что и у нее не было никаких разумных версий на этот счет. Она спросила тогда у костра Яроша, а разве не он сам сказал в январе двадцать первого года Кауру фразу о конусе “ Все равно у меня будет, место себе найдет”. На что Ярош тогда же ответил, что такой вариант перемещения он не предусматривал, ведь картина это просто полотно, а синий треугольничек был именно нарисован, а не спрятан за полотном, и этому нет и не может быть никакого “нормального”, как он выразился, объяснения.
Тогда, у костра, на этом разговор и закончился.
А теперь, у отеля, она рассказала мне эту историю и спросила, что думаю я, знаменитый Бам-Гран. Она так и сказала: “знаменитый Бам-Гран”.
В ответ я ей ответил, что именно это я и предполагал, но как это объяснить, тоже не знаю.
На этом мы с ней и попрощались, пожелав друг другу удачи.

В это время по комнате прошелестел какой-то не то вздох, не то смешок.
Источник его был непонятен. Никто из нас троих не вздыхали, не смеялись, не сдерживали смех, и даже не шевелились.
Откуда же тогда донесся до всех нас этот звук?
Мы разом посмотрели на картину, но она была нема, непроницаема и безмолвна, как и полагается быть обычной картине.
Может это был ветер за окном или шум воды в трубах, кто знает?
Бам-Гран поднялся с кресла и объявил, что продолжение будет утром, а теперь всем спать.
На этом мы и разошлись по отведенным нам комнатам, пожелав друг другу приятных снов.