Дальнейшая судьба картины и ее автора (Глава 77)

После ужина мы опять собрались в кабинете “испанского профессора” и приготовились слушать о дальнейших приключениях его и “картины солнечной комнаты”, как она называлась у Грина в его рассказе “Фанданго”, но сам Бам-Гран сделал предварительное небольшое отступление от того, что мы ожидали услышать, начав с того, что судьба автора картины художника Бартрищенко сложилась в стране большевиков, мягко говоря, не самым лучшим образом.
После приобретения его картины “ По ту сторону зеркала” на выставке картин Общества художников имени Куинджи в мае 1928 года ЛОСПС, ее переименования в “Утро Советского Востока” и размещения в Комнате отдыха сразу за Кабинетом Председателя Ленинградского Областного Союза Профессиональных Союзов, по очень даже неплохой цене, жизнь художника Бартрищенко должна была бы теоретически подниматься в гору. Для этого ему надо было покаяться в формализме, допущенных ошибках и начать писать картины, прославляющие большевиков, социализм, индустриализацию и коллективизацию.
Однако он не покаялся, не признал ошибки и не стал писать те картины, которые требовала от него писать партия.
Это резко сказалось на его положении, и звезда художника закатилась, не успев подняться.
Его картина была раскритикована в пух и прах за буржуазность, формализм и противостояние методу социалистического реализма.
На всех собраниях художников его имя упоминалось только в негативном ключе, друзья от него отвернулись, он чувствовал себя отверженным и перешел к оформлению детских книжек. Его книжная графика имела успех, но платили ему мало и заказов было не так уж и много. В тридцать четвертом еще до убийства Кирова и масштабной ленинградской чистки его обвинили в антисоветской формалистической агитации, приписали в недонесении куда следует за якобы услышанный политический анекдот, а также за недоказанное чтение в Ленинграде попавшего из Москвы переписанного от руки стихотворения Осипа Мандельштама “Мы живем под собою, не чуя страны”. Всего перечисленного хватило для осуждения художника по совокупности предъявленных обвинений на целых 7 лет исправительно-трудовых лагерей на северном Урале.
Вернулся он сломленный в мае 1941 года, но не в Ленинград, а в небольшой украинский городок в нижнем течении Днепра, где стал работать истопником угольной котельной.
Когда началась война, он попытался эвакуироваться от наступающих немцев, но прорваться на восток ему не удалось, и он поневоле вынужден был ехать на юг. Так он оказался в Крыму, а когда и Крым был захвачен немецкой армией, он стал перебиваться случайными заработками, рисуя портреты или позирующих ему немцев, румын и итальянцев, или оформляя немецкие пропагандистские мероприятия.
Умер от голода, возможно, от холода 15 января 1942 года в Ялте. Точные обстоятельства его смерти не установлены до сих пор.
Бам-Гран умолк. Мы с Дэзи тоже молчали.
Было что-то страшное в судьбе этого гениального художника, не захотевшего склониться перед чуждой ему властью, но в конце концов сломленного, очутившегося в немецкой оккупации, перебивающемся случайными заработками и умершего то ли от голода, то ли замерзшего насмерть от отсутствия крыши над головой.

Судьба его картины во многом повторила судьбу самого художника.
Несмотря на репрессии против ее автора, она благополучно провисела в Комнате отдыха, пережив нескольких хозяев Кабинета Председателя ЛОСПС, но война и блокада не пощадили ее.
Бомбежки и артиллерийские обстрелы серьезно повредили Дворец труда, разбитые стены, выбитые окна, сырость и мороз сделали свое дело.
После войны она еще какое-то время висела в этом здании, но уже блеклая, потрескавшаяся и не в Комнате отдыха, а в каком-то простенке между окнами какого-то одного из многочисленных помещений этого монументального сооружения.
Затем после знаменитого Ленинградского дела 1948 года, когда город снова основательно “зачистили” картину “комиссовали” по “старости” и “болезни” и отправили с глаз долой подальше, в сельскую глубинку, где она была повешена в каком-то сельском клубе, напоминавшем ветхий сарай.
Там она и провисела вплоть до распада СССР, хотя клуб и обновили, и отремонтировали, но к картины этот ремонт не коснулся никаким боком.

Бам-Грам рассказывал эту историю без всякого пафоса и без всяких умозаключений, но в его рассказе все равно проглядывала какая-то безысходность.
Сама картина, казалось, слушала его пригорюнившись.
Создавалось впечатление, что она заново переживает все горькие моменты своей судьбы.
Именно в этом далеком селе среди лесов и болот и обнаружил после настойчивых и длительных поисков ее Бам-Гран.
Ему удалось путем неких манипуляций договориться с местными властями о замене этой старой выцветшей потрескавшейся картины на новую, соответствующую наступающей эпохе возрождающегося капитализма в России с его новыми небоскребами, машинами, олигархами и улицами, залитыми неоновыми огнями.
Затем кудесник организовал ее вывоз в Санкт-Петербург, где ему снова повезло.
Он сумел договориться частным образом за хорошенькую сумму в инвалюте о полной и качественной реставрации картин, благо такие талантливые реставраторы в Питере имелись.
Картина буквально ожила, будто и не было этого жуткого и страшного для нее 50-летия.
Ее никто не разыскивал, она нигде не числилась.
По всем документам она была списана в утиль и уничтожена. Был даже составлен акт ее уничтожения.
Но картина была. Она существовала. К ней вернулась ее молодость.
И все это сделал Бам-Гран.
И мне почему-то казалось, что у картины и Бам-Грана сложились особые отношения.
О том, как картина оказалась в Кацивели профессор пообещал рассказать завтра.
Мы с Дэзи разошлись под впечатлением его истории в разные комнаты и еще долго не могли уснуть, переживая заново все услышанное.