Проплешина старика

Вскоре взойдет солнце, а значит время суда. Утро, как это обычно бывает в такие моменты, было прекрасным. Солнце ещё не взошло, но оранжевые отблески его сияния уже были видны на небе. То тут, то там можно было уже различить облака и стремящихся перелететь с одной ветки на другую, птиц. И пока небо разгоралось всеми оттенками красного, оранжевого и розового, а яркие звёзды постепенно теряли свой блеск, земля оставалась в полумраке и холоде.

Короткая трава, покрытая утренним инеем, который через пару минут исчезнет под лучами рассвета, колыхалась на ветру. Птицы заводили свой вечный разговор, который хоть и не понятен другим, вполне приятен всем невольным слушателям.

Суд должен будет состояться здесь, на поляне посреди леса. Или как её называют местные, проплешина старика. И хоть до опушки было рукой подать, в этот ранний час перед восходом, стена леса всё ещё была мрачной и неприступной для глаза.

На эту поляну вела лишь одна узкая тропинка, о которой знали лишь местные. Любой другой, навряд ли смог бы её найти, если только случайно и с немалой толикой удачи в своих закромах.

По ней шёл одинокий старик. Он был высоким, с густой бородой. Казалось, он вовсе не замечал этого утра и уперев взгляд в одну точку, он медленно, будто не желая идти, волочился вперёд.

И если любой другой на его месте впитывал бы в себя утренний воздух легкими, предрассветное свечение глазами, пение птиц ушами, то он просто ступал вперёд, безразличный ко всему.

Одежда подчеркивала его безразличие. Нелепые ботинки, широкая куртка, потертые перчатки. Единственными элементами образа, которые сильно разили взгляд и не вписывались в него, были красная шапка-колпак и большой цвайхендер на плече. Цвайхендер был явно использованным и повидал не одну сотню битв.

Наконец, он подошёл к “проплешине старика”. В предрассветном мраке, на центре поляны, уже виднелся другой. Уже не силуэт, но тёмный образ, лицо которого было бы трудно узнать, не будь он с ним уже знаком. То был его сын. Он, разумеется, не смог бы его различить в полумраке утра, но он знал это наверняка.

Колебание и неуверенность, вот что пришло на смену безразличию. Почему именно он, а не кто-нибудь другой должен сражаться с ним. И должен ли?

Правая нога сама сделала шаг вперёд. Оно, тело, как дрессированная овчарка послушно выполняла то, чему его тренировали и то, что ему внушали все эти годы. Вот уже второй шаг смял хрустящую, заиндевелую траву. Тело не знало сомнений, оно не колебалось, оно подчинялось. Третий шаг. Четвёртый. “Неужели я сделаю это? Неужели я плохой отец?” — промелькнуло у него.

Все эти мысли были как туман, который застилал взор и притуплял чувства. И стоило этому туману рассеяться, как он уже стоял лицом к лицу с ним. Неуверенность исчезла, вместо неё появился страх. Он только и мог, что произнести, сухо и без интонации:

Почему?

Сын был выше, с голым торсом и без ботинок. Были видны два кинжала в руках. Лицо молодого человека, бледное как смерть, ничего не выражало. Но внутри… внутри его пылал огонь ненависти и презрения. Страха не было перед стариком, хотя ему стоило бы его бояться. Тот, несмотря на всю внутреннюю бурю, держался прямо. Ничто не выдавало в нём, того страха, что таился внутри. Он не поддался чувствам.

Потому что должен был. Как и ты сейчас.

Старик, вонзая меч в землю, будто не слышал слов сына — начал снимать с себя одежду. Вот куртка откинута в сторону. На неё следом легла рубашка, потом свитер. Стало быть видно сухой и костлявый торс, весь в рубцах.

А что мне оставалось делать? Просто смотреть?

Следом, не замечая утренний холод, покрывшись гусиной кожой, старик присел чтобы развязать ботинки. Всё делалось не спеша, аккуратно.

Я ненавижу тебя! И всех их!

Сняв один ботинок, а за ним и другой он откинул их в сторону. Встал на промерзшую землю, с леденящей подстилкой в виде травы. Взял в руки меч. Встал в позу гнева, хоть гнева в нём не было совсем. Шапку он не снял. Он был готов исполнить долг и приговор.

Итак, они стояли друг перед другом готовые, но не решающиеся напасть. Одной ненависти и ужаса мало, чтобы заставить сына поднять руку на отца, а отца на сына. Здесь требуется ярость, безумная и неразборчивая, которая способна вспыхнуть внезапно, от одной детали, одного слова, одного воспоминания. Даже дурацкая красная шапка, подаренная когда-то давно матерью, способна на это. Сын, сказал:

После всего того, что случилось, ты смеешь носить эту шапку?

Старик хотел что-то ответить, как молодой бросился вперёд, замахнувшись кинжалом.

Он, не успев сказать ни слова, о которых лишь он один знал, прикрыл открывшийся было рот и сделал широкий взмах меча. Потом ещё и ещё. Парень увернулся от первого, отпрыгнул от второго и парирование третьего дало возможность для ответного удара.

Он бросился ещё раз, на этот раз попытавшись ударить по ногам. Старик отразил удар и тут же ответил ударом ноги в лицо. Будь на нём ботинок, то у парня выбило бы зубы, а так он отделался разбитой губой и грязью, с промерзлой травой на лице.

Он знал что нужно контратаковать, и прямо сейчас, пока паренёк в замешательстве. Перехватив меч как копье, тот, колющим движением нанёс удар в сердце. И хоть грязь, трава и злость застлали взор молодого человека, он успел среагировать единственным возможным способом — уйдя в сторону. Променяв сердце на лёгкое. Старик отступил. Кровь заливала лёгкое, которая уже через мгновение оказалась на траве, а вкус железа на языке.

Было и больно, и холодно, и тепло одновременно. Сознание начало мутить, мысли путаться, и некогда полное сосредоточение утекало у него из под рук, молодое тело подводило его. Где-то в глубине он понимал, что если он что-нибудь не предпримет сейчас, то он просто упадёт и старик закончит его без лишних усилий. Он знал, что обычно в таких поединках побеждает тот, кто нанесет удар первым. Он не хотел проигрывать старику, тем более его старику. Он не покинет этот мир один, ни за что.

Полетел кинжал. Попытавшись прикрыться от него мечом, тот попал по пальцам. Начисто срезав их. И одной лишь этой боли было бы достаточно, чтобы заставить выронить меч, как вдруг ещё более жгучая боль пронзила тело. То был второй кинжал в животе.

Осознание того, что произошло так и не пришло в голову его. Боль всё застлала: чувство вины, сомнение, страх, ужас. Место осталось только для одной лишь агонии тела. Ужасный крик вырвался из него. Казалось, такой крик просто не может появиться из уст дряхлеющего старика и всё же, он оттуда вырывался.

Он победил, но таковым себя не чувствовал. Не зная что делать дальше, парень просто стоял рядом и слушал. Слушал как жизнь покидает тело отца, медленно и с криком. Ярость прошла, а вслед за ней и ненависть. Осталась лишь пустота от выполненного долга совести и осознание совершенного. Вот и крик утих. Тишина.

Наконец показалось солнце и скромно, через кроны деревьев, осветило поляну, а в её центре одинокое тело. Пели птицы, шелестел ветер, солнце грело. Кровавый иней превратился в ярко красную росу, которая блестела вместо когда-то ещё живых глаз отца, старика и просто человека.