Грин читает Василия (Глава 80)

Каждый день по утрам или вечерам мы с Дэзи уходили на дальний малолюдный участок галечного пляжа загорать и купаться в бирюзовой воде Голубого залива.
Мы брали с собой книги из библиотеки Бам-Грана.
Я читал книгу “Невероятное” Владимира Сафонова, главного экстрасенса Кремля, чей дар был даже сильнее, чем у болгарской Ванги и Вольфа Мессинга.
А Дэзи на пляже читала книгу французского ученого, математика и астронома, Камиля Фламмариона “Неведомое” о собранных им из всех краев Европы свидетельствах о встречах с необъяснимыми феноменами, в частности с ясновидением, телепатией, левитацией, с явлением умерших своим близким, с сообщениями умерших своим родственникам и тому подобными явлениями.
Вода в море была теплой, жара уже не такая, как пару дней назад.
Время пролетало незаметно, а после долгих купаний очень хотелось есть и мы приходили домой проголодавшиеся и отдохнувшие.
Зеленые глаза Дэзи и медные волосы на загорелой коже привлекали всеобщее внимание, но Дэзи видела только меня, и я ей был очень признателен.
Я часто ловил себя на мысли, что счастье очень хрупкая штука, и оно заключается, если говорить о человеческих отношениях, не в праве присвоить себе в свою собственность личность любимого человека, а, напротив, в полном доверии к нему, к его личности, и готовности по его желанию предоставления ему полной свободы в его мыслях, действиях и поступках.
Если бы Дэзи вдруг вздумалось от меня уйти к другому мужчине, я не стал бы ей устраивать сцены ревности, и мне кажется, Дэзи это чувствовала.
Мы говорили с ней на эту тему.
Любовь строится не на обладании, а на чувстве доверия и свободы.
Дома мы обедали, общались с Бам-Граном, слушали музыку, читали книги.
А еще я начал писать эссе о Грине, о его загадках творчества и жизни, о манере его письма и его отношении к чуду.
Так прошло несколько дней, но однажды общий порядок был нарушен.
Как-то вечером мы втроем снова сидели в кабинете Бам-Грана и слушали американскую кантри, когда откуда-то сверху раздался знакомый хриплый голос Грина.
– Василий, – сказал голос, – вы ведь всю жизнь писали стихи. Почему вы их не печатали?
Вопрос был неожиданным.
Мы все встрепенулись.
Я выключил музыку и обратился к Грину.
– Александр Степанович, но ведь их никто не хотел печатать. Я пару раз посылал их в разные редакции, но получал только отказы.
– А знаете ли вы, что песня на ваши стихи на днях звучала на конкурсе самодеятельной песни, состоявшемся в одном из районных Домов культуры Севастополя?
– Нет, не знаю.
– Ну, конечно, не знаете. Вы как улитка забрались в свою раковину, не читаете газет, не смотрите телевизор, только и занимаетесь тем, что купаетесь в море и читаете книги.
– А разве так уж плохо купаться в море и читать книги?
– Да нет, совсем не плохо.
В ваше оправдание могу сказать, что я тоже был отшельником, когда переехал в Крым, выбирался в Москву и Ленинград только по литературным делам.
Но все же хотя бы иногда нужно смотреть по сторонам.
Так вы не догадываетесь, что за песня получила аплодисменты на конкурсе и заняла почетное третье место?
– Нет, не догадываюсь.
– Вы помните пару лет назад ваш добрый приятель Олег Саливанов, который работал охранником в вашем банке, попросил разрешения использовать ваши стихи, чтобы положить их на гитарную музыку.
– Конечно, помню, Александр Степанович. Я с радостью дал ему такое разрешение и он потом пел эту песню на мои стихи у нас на вечере в банке.
–Так вот, ваша песня выходит в люди. С упоминанием вашего авторства на стихи. Вы довольны?
– Еще как! Мне очень приятно это слышать.
– А почему бы вам не попробовать составить небольшую подборку ваших стихотворений, у вас ведь их много, насколько я знаю, и попробовать их опубликовать в каком-нибудь литературном журнале?
– Я об этом как-то не думал.
– А вы подумайте, Василий Петрович.
У меня еще одно замечание к вам.
Я внимательно прочитал ваши записи о рассказе Бам-Грана о его эпопее в Ленинграде и поисках картины.
Мне очень жаль, что не удалось проследить дальнейшую судьбу моего главного героя из “Фанданго” Александра Каура после того, как он с женой уехал из Ленинграда в южном направлении.
Меня также очень тронула судьба художника Бартрищенко, создателя необыкновенной “картины солнечной комнаты”, надеюсь, она тоже слушает наш разговор.
Я был очень удивлен вашим рассказом, Бам-Гран, о довольно странном совпадении во времени смерти Бартрищенко и появлении трещины в холсте картины в январе 1942 года. Вы мне раньше этого не
рассказывали.
И, наконец, как читатель, мне было очень интересно следить за изложением Василием на бумаге всех перипетий ваших мытарств, Бам-Гран, в северной столице, связанных с поиском картины, ее спасением и доставкой сюда.
О бесценной помощи цыган вы мне уже рассказывали раньше, но скажу снова, это очень добрые люди, которые никогда не забывают все хорошее, сделанное для них.
Чем больше я вас читаю, Василий Петрович, тем больше убеждаюсь, что у вас уже начинает вырабатываться ваш собственный стиль. Может, когда-нибудь поговорим и об этом.
А пока пишите свое эссе обо мне. Мне будет занятно почитать, что вы там наваяете, Василий, – раздался короткий смешок и Грин отключился.
Мы еще долго сидели, “переваривая” услышанное и обговаривая между собой.
Потом, уже почти в полночь разошлись по своим комнатам, но заснули не сразу.