Руэль по-моргиански (Глава 81)

“Бледный свет восходящего солнца
Пробивался сквозь зыбкое марево
Над водой с отражением Блонца
Красивейшего озера темного,
По которому чайкой летела
С белым парусом лодочка скромная.”

Василий пребывал в депрессии.
Он уже несколько дней пробивался через гриновские дебри синтаксиса в его романе “Джесси и Моргиана” и не понимал, как можно так намеренно уродовать классический русский синтаксис.
Чтобы немного отвлечься, он решил литературно похулиганить и написать хоть одну главу о Руэле в “моргиановском” стиле, худшем, с его точки зрения, стилистическом воплощении гриновского романа.
Начал он со стихотворного маленького вступления, как парусная лодка под управлением девятнадцатилетнего Блонца,
самого младшего из семейства Бронзов, одним ранним утром скользила по поверхности красивого горного озера.
В лодке находился также Руэль и наблюдал, как Блонц показывает ему свои навыки вождения лодки и управления парусом.
Блонц был старше Руэля на один год, но выглядели они как братья-однолетки.
Он был такой же широкоплечий, белозубый, улыбающийся, с открытым лицом, вот только глаза у него были не голубые, а зеленые.
Уже неделю как они вдвоем покинули заимку Бронзов, добрались горными тропами и лесными дорогами до главной дороги, ведущей на Ахуан-Скап, затем нанимая лодки на лодочных станциях пересекли длинную цепочку озер, соединенных протоками, вышли к этому озеру, и зная, что у них есть еще около недели до прибытия в Ахуан-Скап парусника под командой его родного дяди Буаза, брата его отца Лиаба, решили попутешествовать по озерам, поохотиться на дроф и половить рыбу.
На семейном совете Бронзов было решено, что дядя Буаз по их просьбе возьмет юнгой к себе на судно Руэля, а доберется Руэль до Ахуан-Скапа, куда должен был зайти его корабль в сопровождении его почти сверстника Блонца, хорошо знавшего туда дорогу и уже не один раз побывавшего там и в одиночку и со старшими братьями Фианом и Крудом и со своим отцом Лиабом.
Эта дорога была значительно легче, хотя и гораздо длинней, чем та дорога, которую пришлось проделать Руэлю с Зиром с полмесяца назад от дома Зундов на Большом озере через Каньон дьявола к Хрустальному озеру.
Сам Зир спустя сутки после неудавшейся из-за погоды поездки к Туманному острову покинул гостеприимных контрабандистов и отправился в обратный путь той же дорогой через Каньон Дьявола, а Руэль еще несколько дней пожил у Бронзов, прежде чем с Блонцом отправился в путешествие к морю.
Бронзы предлагали ему организовать для него экскурсию на золотые прииски к сыну Данира Зуару, оставшегося там на добыче золота со своей женой Фидой и взрослыми сыновьями Адалом и Хеттером, и даже говорили, почему бы ему не остаться на приисках на несколько месяцев, чтобы немного подзаработать себе на жизнь, но Руэль грезил о море и отклонил заманчивые предложения.
Итак, пока Руэль и Блонц проводят время на неком красивом озере, рыбача и охотясь, в ожидании прибытия в Ахуан-Скап судна капитана Буаза, вернемся к танталовым мукам Василия, застрявшего в непролазной чащобе синтаксиса гриновского романа “Джесси и Моргиана”.
Ему даже пришло в голову, что читать этот роман Грина следует только после чтения еще более неперевариваемых синтаксисов Платонова, Леонова и Абрамова, а не вовсе после текстов Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Чехова и Куприна.
Он даже захотел сравнить тексты всех этих писателей, но подумал, что такая работа по объему выльется в четыре толстовских тома “Войны и мира” и с величайшим сожалением был вынужден отказаться от этого грандиозного замысла.
Василий перечитал в который раз первую главу романа.
“Не без гриновских намеренных шероховатостей, конечно, но вполне читаема даже после чтения Лермонтова.
А что будет после чтения второй главы и дальше?”
И он с усердием добросовестного ученика принялся перечитывать вторую, третью, четвертую, пятую, шестую, седьмую, восьмую главы романа, в душе надеясь всем сердцем полюбить этот ломаный гриновский синтаксис, так иногда выводящий его из душевного равновесия.
Вторая, третья, четвертая, пятая, шестая, седьмая, восьмая главы своим синтаксисом при повторном чтении произвели такое же благоприятное впечатление, как и при первом, если даже не более.
Василий лишний раз убедился, что Грин пишет очень неровно.
Причем некоторые вещи ему очень понравились, как и при первом чтении.
Например, во второй главе ему очень понравилось часть предложения:
“высокие окна соединяли голубизну неба с раздольем паркета или ковром — матовыми лучами, переходящими на полу в золотой блеск”.
Это было блестяще.
Грин, если хотел, мог писать не хуже Пушкина.
Жаль только, что хотел, по мнению Василия, он это очень редко. В своем стремлении поразить весь мир своим изобретенным, ни на кого не похожим стилем, он часто перегибал палку, и опять- таки по мнению Василия, добивался совершенно противоположного эффекта.
Василий знал, что эту главу из книги Грин обязательно прочитает, и, скорее всего, она вызовет у него крайнее раздражение, но ничего не мог с собой поделать. Он был таким с рождения, всегда или говорил, что думал, или уклонялся от ответа, или просто отмалчивался.
Кроме того, Василию нравилось отмечать тонкие психологические наблюдения Грина, выраженные в афористической форме.
Так, например, он с наслаждением выделил для себе следующую фразу из четвертой главы:
“Нет такой мысли, с какой рано или поздно не освоится человек, если она отвечает его природе.”
Вот образец гриновского текста, удовлетворяющего эстетическому вкусу Василия, когда Грин не старается казаться оригинальным, а пишет, по мнению Василия, естественно без ухищрений и изысков:
“
Взяв ножницы, она разрезала кожу; под ней оказался ящичек из тонкого дерева, сколоченного гвоздями. Введя ножницы в щель, Моргиана нажала ими дощечку, которая легко отошла, и достала завернутую в вату коричневую коробку. Там был флакон из толстого стекла, какие употребляются для духов, с плотно пригнанной пробкой. На дне флакона было немного бесцветной жидкости, ничем не отличающейся по виду от обыкновенной воды и, несмотря на то, опасной, как гремучая змея, даже более, потому что этот яд, открытый еще лет двести назад, не убивал сразу; но тому, кто выпил его, оставалось жить не дольше месяца и умереть, не зная, от чего умирает. Лишенная вкуса и запаха, жидкость не оставляла пятен, от времени не теряла силы; верная себе, от начала до конца она оставалась бесцветной. Тщетно стали бы искать врачи причин заболевания у человека, не подозревающего, что он отравлен. Отравленный угасал; вялость и апатия сменялись изнуряющим оживлением; он ел все меньше, без всякой охоты, переставал нуждаться в движении; терял интерес ко всяким занятиям; тяжелый сон первых недель сменялся бессонницей, иногда — бредом или потерей рассудка. У действия этого яда не было цвета — только раз он появлялся на сцене, напоминая собой скорее внушение, чем отраву, — и исчезал. Более никто никогда не мог разыскать его, — даже при вскрытии и лабораторном анализе.”
Сам Василий, начав излагать свою личную историю с вторжения в его жизнь необычного и загадочного и заканчивая последними главами, никогда не стремился к оригинальничанью, он писал так, как дышал, ведь не задумывается человек, как именно он дышит, верно?
Главное в жизни, считал Василий, быть таким, какой ты есть, а все остальное приложится.
Наконец, в девятой главе Василий дочитал до места, где было написано буквально следующее:
“Так хорошо поплескивает внутри эта вода.”
Речь шла о выпитой главной героиней романа Джесси апельсиновой воде, а сама речь принадлежала этой героине.
Когда Василий впервые прочитал эту фразу, он чертыхнулся. Он и в страшном сне себе представить не смог бы, что такое косноязычие позволил бы себе Куприн или Лермонтов!
В этой же девятой главе он при первом чтении напоролся на фразу:
“— Намочи виски уксусом, — предложила она, заметив, что Джесси тычет пальцем в висок.”
Речь о том, что у Джесси болит голова, и ее подруга советует ей намочить виски уксусом, заметив, что Джесси “тычет” пальцем в висок.
Вот эти выражения “хорошо поплескивает внутри” и “тычет пальцем в висок” настолько выбили Василия из седла, что он с шумом захлопнул книгу и отправился спать, а в постели долго не мог заснуть, размышляя о том, почему же такие выражения напрочь отталкивает от себя все его естество. Именно тогда, в постели, когда он так яростно бичевал Грина за ломаный синтаксис, ему пришла, надо теперь сказать, весьма плодотворная идея, на время чтения Грина напрочь забывать о синтаксисе Тургенева и Лермонтова, а еще лучше читать перед Грином Платонова и Леонова.
Но до Леонова и Платонова он так и не добрался, потому что потребность в них как к обязательной предварительной подготовке к чтению “Джесси и Моргианы” по какой-то мистической причине отпала сама собой.
Сейчас он перечитывал те самые косноязычные фразы и никакого отторжения они не вызывали.
Это открытие его приятно удивило.
Наверное, было бы неплохо на него получить патент, подумал с внутренней улыбкой Василий.
Он с удовольствием написал не “внутренне улыбаясь”, а именно “с внутренней улыбкой”, потому что ему показалось, так будет “по-гриновски”.
А затем он подумал, что не прочь даже литературно похулиганить, написав целую главу гриновским косноязыческим синтаксисом, но задача была ему явно не по зубам. Потребовалось бы немало часов, чтобы написать хотя бы сто строк настолько “приближенных к Грину”, чтобы ни один из гриноведов никогда бы не смог отличить текст Грина от текста Василия.
Но хоть один абзац или одно предложение он в состоянии написать как Грин, чтобы ни один исследователь творчества Грина не смог отличить подделки от оригинала?
Как бы Грин описал своими словами начало этой главы, где парусная лодка скользит по темной глади горного озера в туманных его испарениях, через которые слабо пробиваются бледные лучи восходящего солнца?
Василий задумался.
И написал следующее:
“ Блеклое немощное око, медленно выплывающее из маслянистого зеркального овала, пыталось световыми флюидами пробиться через серо-белое марево, зыбко колебавшееся над подвижной чернотой озера”.
А что? По- моему, весьма недурственно. Как раз в духе Александра Степановича. И на все-про все ушло меньше десяти минут.
И Василий довольно потер руки.
А потом, умиротворенный то ли своей успешной попыткой писать в стиле Грина, неотличимом для литературоведов и критиков, то ли, что его, по крайней мере, пока, перестало разражать намеренное косноязычие Грина, снова продолжил чтение девятой главы романа “Джесси и Моргиана”.