Продолжение (Глава 2)

На следующий день Ника сказалась больной и не поехала на работу. Она вышла на кухню в халате поверх пижамы и налила себе чашку кофе. Первый же глоток обжег так сильно, что Ника языком сняла тонкую пленочку с неба. Она отставила чашку и вернулась в комнату. Подставив стул, Ника достала с верхней полки книжного шкафа стопку свадебных фотографий. За три года у нее так и не дошли руки оформить альбом, но и без обрамления эти снимки казались ей прекраснее всех картин на свете: молодые, хотя обоим уже перевалило за тридцать, влюбленные, бесшабашно счастливые. Щека к щеке она и Антон чуть пьяновато смотрели в объектив, вытянув перед собой правые руки с отставленным пальцем. На первый взгляд могло показаться, что молодожены показывают фотографу неприличный жест. Но если присмотреться, становится понятно, что на этом хулиганском кадре новоиспеченные супруги демонстрируют новенькие обручальные кольца, которыми только что обменялись в ЗАГСе. Тогда Нике казалось, что она вытянула счастливый билет.
Ника вернулась на кухню, достала кастрюлю, поставила ее на плиту, бросила пачку фотографий и чиркнула хозяйственной зажигалкой с длинным носиком. Плотная глянцевая бумага не хотела разгораться, кухня наполнилась едким дымом. Ника открыла окно, чтобы проветрить. Взгляд ее упал вниз. Со второго этажа двор был виден как на ладони: молодые мамочки стояли тесным кружком на детской площадке, припарковав коляски со спящими малышами и приглядывая вполглаза за карапузами, ковырявшимися в снегу. Закутанный в толстый комбинезон мальчишка держал через промокшую варежку сосульку размером с крупную морковку. Пока его мама самозабвенно сплетничала с подругами, он сосал эту ледышку, жмурясь от холода и удовольствия. На пухленьких щеках его горел румянец.
Ника захлопнула окно, несмотря на то, что кухня все еще была полна дыма. Открыла дверцу стиральной машины, достала брошенные туда накануне джинсы и вынула из заднего кармана визитку. Она набрала обозначенный на карточке номер и коротко произнесла:
– Алло, это Кравцова. Я согласна.
***
Какая-то часть сознания Ники втайне надеялась, что ничего не получится. В конце концов, только двадцать процентов инсеминаций заканчивается беременностью. Ника старалась не вспоминать, как снова вернулась в тот же кабинет, и группа похожих на ликвидаторов атомной аварии врачей вводила в нее семя, тихонько переговариваясь между собой и практически не обращаясь к ней. Как если бы Ника была не человеком, а машиной для создания новых людей.
Но все получилось. Нике было трудно поверить в это, ведь ни тошноты, ни других признаков она не ощущала. Но УЗИстка – та самая, что проводила исследование в день, который Ника силилась забыть, – показала ей пятнышко на мониторе и сказала, что это ее будущий ребенок. В своей карте Ника не обнаружила никакой специальной отметки, хотя изучила эту книжечку вдоль и поперек. Однако врач на каждом осмотре безошибочно угадывала, кто она, и приветствовала ее фразой «А вот и наша мама будущего орленка!».
Сидя в очереди перед плановым осмотром, Ника тайком разглядывала других беременных, пытаясь угадать «семейные» они или такие же, как она. Мамочки скролили ленту на своих телефонах или листали журналы с розовощекими карапузами на обложках. Женщины на больших сроках поглаживали животы и загадочно улыбались сами себе. Казалось, они знают какую-то тайну, в которую Нику пока никто не посвятил. Дома она становилась боком перед зеркалом, клала руку на живот, за первые три месяца нисколько не изменившийся в размере, и пыталась почувствовать таинственное биение жизни. Но пока единственной переменой, которую она ощутила, было желание ходить по-маленькому каждые полчаса.
На работе Ника дружбу не водила ни с кем. Привет-пока-сдаем по пятьсот рублей на подарки ко дню рождения. Коллеги деликатно не обращали внимания на ее растущий живот и таявшую каждый день полоску от кольца на безымянном пальце. Но, как бы мало ни было заметно положение Ники, наступил тот день, когда ее вызвали в кабинет к начальству, где в присутствии специалиста из отдела кадров сухо поздравили и спросили о дате выхода в отпуск.
Летняя жара упала на город, с каждым днем все труднее становилось преодолевать путь на работу, отпахивать восемь часов. Начиная с обеденного перерыва, Ника считала минуты до момента, когда сможет вернуться домой и упасть на диван. И считала дни до конца июня, когда ее единственным делом стало бы ожидание родов.
***
– Говорят, сперму-то берут от Самого! – смешливая Ирка хохотнула из своего угла.
Весь этаж предродового отделения роддома был отдан «орлятам». Чужих здесь не было, поэтому мамочки не стесняясь обсуждали причины, которые привели их в программу.
– Мне вообще пофигу, хоть у лося пусть берут! Главное, я от мамки смогла съехать, иначе бы уже давно крышей поехала, – припечатала другая соседка.
– Фифа наша, наверное, не из таких, – кивнула соседка с койки у окна на Нику. – Такие не ради пособий идут к гососеменителям.
– Оставь ее, слышь! – Ирка моментально посерьезнела. Эта фифа внушала уважение главной заводиле среди мамочек четвертой палаты, хотя они и была не похожа на остальных. Все сидела над своими книжками, ни с кем не разговаривала. Кажется, она даже имен своих соседок по палате не запомнила, хотя лежала здесь дольше всех: уже третью неделю.
Ника действительно не помнила имен своих соседок, да и не старалась запомнить. Ей было безразлично, что девочки считали ее надменной гордячкой, которая воротит нос от них. Она уставала от бесконечной болтовни, стараясь проводить как можно больше времени в наушниках. Пока были силы, она наматывала бесконечные круги по коридору. Но в последние дни энергии хватало только умыться перед завтраком, проглотить несколько ложек осклизлой манки и снова рухнуть на свою койку. Ника очень устала быть беременной. Она отдала бы все на свете, лишь бы из нее поскорее извлекли ребенка, занявшего все ее чрево, мешавшего спать, есть и даже дышать.
***
– Давай, мамочка, не ленись! Раз-два, и вытолкала! У меня смена заканчивается, некогда мне с тобой валандаться.
С этими словами акушерка налегла Нике на живот, как будто собиралась выдавить зубную пасту из тюбика. Нижние ребра затрещали, и роженица потеряла сознание.
Очнулась Ника в палате, где кроме нее никого не было, и в первую минуту не могла вспомнить, что она здесь делает. Тело ломило так, будто накануне ее избили, предварительно крепко напоив. Руки казались ватными, ног Ника практически не чувствовала. Живот уменьшился вдвое, но не исчез вовсе. Вдоль него, от пупка до лобка, бугрилась повязка. Вместо трусов Ника обнаружила пеленку между ног. На бледных ногах были тонкие носки, которые Ника сама надела еще вчера, отправляясь в родильную палату. Значит, все закончилось кесаревым, догадалась Ника.
Две другие койки в палате пустовали. Стены на две трети были покрашены зеленой масляной краской. Выше едва держалась на стенах и потолке побелка. Когда кто-то на верхнем этаже слишком сильно хлопал дверью, она осыпалась мелкими крошками как чахлый ноябрьский снег. Рядом с койкой стоял кювез для новорожденного. При виде пустого пластикового корытца на колесиках Ника подумала: «Вот и все». Неужели, все это было напрасно? Нике стало стыдно за облегчение, которое она испытала при мысли о том, что ребенок умер. Ей стало жалко себя и жалко этого несчастного малыша, которого она не видела – и теперь уже не увидит. Она отвернулась к стене и всхлипнула. Дверь со скрипом отворилась, и в проеме показалось круглое лицо пожилой нянечки:
– Кравцова? – Ника кивнула. – Чего ревешь? Мальчик у тебя, три двести. Скоро принесут на кормление. Подарок от «орлят» тебе на вот! – нянечка бросила на изножье кровати плотно запаянный полиэтиленовый пакет.
Ника разорвала пленку и обнаружила грубую ткань защитного цвета. Развернув, она рассмотрела, что это пеленки из жесткого хлопка и крошечная пилотка для головки новорожденного. Ника в ужасе отбросила эти казенные тряпки.
– Ну-ну, мамочка, ты не дури! Неча тут характер свой показывать! Детки государственные сызмальства должны привыкать. Все мы тут государственные, хосподи прости, – пожилая нянечка выдавила большим и указательным пальцами набежавшие слезы и поспешно ретировалась за дверь.
Не умер! Мертвым младенцам же не выдают обмундирование. Какое мерзкое слово, но другого на ум Нике не приходило.
Из коридора послышался шум шагов, в палату вошла медсестра с кульком в руках.
– Кравцова, мальчик, – отрапортовала она. – Держи!
Она передала Нике маленький, туго запеленутый кулек. Личико было красным и сморщенным как у крошечной обезьянки. Кожица казалась такой тонкой, как полупрозрачное тесто на китайских пельмешках. Нике было страшно держать эту хрупкую прелесть на руках и вместе с этим хотелось тесно-тесно прижать к себе это маленькое создание.
«Я сделала целого человека. Его раньше не было, а теперь есть». Ника сидела на краю больничной койки. Все ее переживания и страхи сразу стали далекими. Как будто за спиной раскрылся огромный парашют, прекратив неконтролируемое падение, которым до сих пор была ее жизнь, в парение.
Ребенок наморщил свой маленький носик, будто собираясь чихнуть – отчего стал похож на старушку в платочке. Ника догадалась, что он намеревается заплакать. Но вместо крика мальчик издал смешные крякающие звуки, как новорожденный котенок. Грудь Ники отозвалась на эти звуки странным ощущением – в ней стало горячо и тесно. Догадавшись, что он хочет есть, Ника вложила сосок в рот младенца. Она не ожидала, что он так быстро сообразит, что нужно делать. Повинуясь какому-то странному внутреннему порыву, они оба сделали то, к чему их побуждала сама природа: она дала ему пищу, а он стал сосать с неожиданной от такого крошечного создания силой.
– Скоро врач тебя посмотрит. Если все хорошо, послезавтра выписываешься. «Орлят» не надо регистрировать в ЗАГСе, им по обменке сразу выдают документ. Твой готов уже.
– А имя? Я же не говорила еще, как собираюсь назвать сына.
– У «орлят» нет имен, только позывной и номер. ИК-1437. Позывной «Топаз» – за глазки. Прямо как камушки синие, – неожиданно расчувствовалась нянечка.
– Бред какой-то, – дернула плечом Ника, – Виктор. Его будут звать Виктор, — упрямо сказала она. Хотя ее никто не слушал.
***
Ника одурела от недосыпа и падала от усталости. Бесконечная стирка, кормления, врачебный контроль – первый год «орлята» жили как совершенного обычные дети. Ника была уверена, что для нее будет настоящей трагедией отдать Витю в ясли. За первые месяцы он изменился до неузнаваемости: из сморщенного старичка превратился в упитанного младенца с перетяжками. В те редкие дни, когда ей удавалось урвать от жизни такую роскошь, как шестичасовой сон, ее жизнь казалась практически идеальной: хотелось поминутно тискать этого пухленького плюшевого медвежонка, захватывать указательным и средним пальцем его упругие щечки, целовать пуговку его розового носика. Но этот медовый месяц неизбежно заканчивался: уже следующей же ночью Витя заходился в немотивированном крике. Ника уставала гадать, что в этот раз его беспокоит. Она сидела на диване, подложив на колени подушку, чтобы не нужно было держать семикилограммового ребенка на весу, качала его и после получаса напевания колыбельных переходила на «Чщщщ… Чщщщ…».
Малочисленные подруги и приятельницы рассосались за минувший год сами собой. Даже если они не выгибали удивленно бровь, узнав о том, что Ника стала одной из «государственных мамочек», забота о малыше отнимала все время. Телефонные звонки сменились редкими сообщениями, а после иссякли и они. Полная изоляция и усталость доконали молодую маму настолько, что она едва могла дождаться первого дня рождения Вити. Разве что не делала насечек на стене, как заключенный в камере-одиночке. Она ждала яслей как избавления. И в те моменты, когда Ника об этом думала, ее обдавало жгучей волной стыда. Как будто она хотела избавиться от собственного ребенка. Но проект обещал детям все самое лучшее. То, чего давно уже не было в стране для других детей: продукты, одежда, приличная медицина. Слово «дефицитный» вползло в жизнь людей. Все чаще приходилось «доставать» что-то: на черном рынке или по знакомству.
В воображении Ники ведомственные ясли представали в обличии жутковатого готического здания, по которому бесшумно, словно тени, курсируют сестры-монахини в черных одеждах. Тряхнув головой, чтобы отогнать глупое видение, Ника вынула из кармана пальто буклет и уточнила адрес. Второй рукой Ника обнимала Витю, который сидел, прижавшись к ее боку как детеныш коалы. За спиной висел объемный рюкзак с одеждой, игрушками и прочим детским скарбом. Разумеется, никакое это было не готическое здание, а обыкновенный трехэтажный дом старого фонда. Забор шел вровень с основой линией застройки переулка. Через кованые ворота Ника вошла и преодолела пару метров до входа по дорожке из свежеуложенной тротуарной плитки. Слева и справа простирался ухоженный палисадник. Левая половина здания сияла новой желтой краской. Правая еще находилась в процессе перекраски, чем и занимались рабочие на строительных лесах. Кажется, с деньгами у этих яслей проблем не было.
Тяжелая дубовая дверь с латунной ручкой поддалась не сразу. Нике кое-как открыла ее одной рукой и подставила бедро, чтобы протиснуться внутрь. В вестибюле оказалось темно, в воздухе едва уловимо пахло свежей краской: видимо, внутренние работы были закончены совсем недавно. Справа от двери возвышалась конторка вахтера с овальным окошком. Пришлось нагнуться, чтобы рот оказался на уровне отверстия, и слова не разбились впустую о стекло.
– ИК-1437 по распределению, — Ника сама не заметила, когда успела освоить этот жаргон. Видимо, не так уж редко она общалась с врачами в поликлинике, которая ввела для «орлят» отдельный приемный день.
– Путевка есть? – проскрипел старушечий голос по ту сторону окошка. Морщинистая рука схватила протянутую Никой бумагу и через секунду вернула ее. – Вам к заведующей. Второй этаж, кабинет двести два.
Ника поблагодарила невидимую вахтершу и отправилась наверх. Плакаты на стенах пестрили лозунгами о том, как национальный проект «Орлята» обеспечивает новому поколению здоровое детство. Отчеты о сбалансированном питании, физической нагрузке по возрасту и духовном развитии в рамках заданного правительством курса отчетливо пахли кирзой, полевой кухней и березовой рощицей. Об суконный язык заголовков можно было исцарапать язык. Но больше всего поразили Нику постановочные портреты. На одном из них розовощекий малыш сжимал в руках деревянное ружье, глядя в объектив испуганными небесно-голубыми глазами в пол-лица. На мальчике была гимнастерка, брюки-галифе и пилотка защитного цвета.
В двести втором кабинете будто бы уже ждали их прихода. Заведующая совершенно не вписывалась в окружавший ее казенный антураж. Она оказалась слегка старомодной дамой за шестьдесят: интеллигентная, уютная, настоящая бабушка. Заведующая вскочила из-за стола и протянула руки к Вите, не обратив ни малейшего внимания на его мать:
– А вот и наш мальчик! Мы тебя уже заждались! Оставляйте все вещи здесь, потом дежурный воспитатель заберет. И пойдем скорее смотреть спальню, переодеваться к ужину. Ты ведь уже умеешь ходить?
Витя не хотел слезать с маминых рук. Он прижался к Нике как маленький зверек, вцепившись в нее обеими руками и для верности обхватив ее талию ножками. Заведующая протянула к нему руки, Витя выгнул нижнюю губу подковкой и басовито заплакал.
– Витенька, я буду приходить к тебе каждый вечер, — зашептала Ника, целуя лобик сына, хватавшегося за нее своими маленькими ручками. Заведующая поморщилась, услышав обращение к ребенку по имени, и решительно притянула ребенка к себе.
– Каждый вечер не получится. Посещения среди недели у нас запрещены. В пятницу – да. Приходите, забирайте на выходные. Ну, боец, давай отвыкай плакать. Мы же с тобой совсем большие уже. Пойдем, наденем костюмчик новый, покушаем. Сегодня у нас рыбка на ужин, — ласковые увещевания не могли обмануть Витю. Он вырывался и тянулся к матери. Ника не решалась ни уйти, ни забрать ребенка.
– Идите, мамочка, идите! Не волнуйтесь, у нас все будет замечательно.
Ника быстро поцеловала кулачок сына и выбежала из кабинета. Прочь отсюда, от этих наряженных в солдатики детей, от этой сюсюкающей тетки, которая не называет воспитанников по именам. Из этого казенного дома, от этой системы, в которой она сама и ее сын проворачиваются как шестерни.
– Я его заберу! Я его там не оставлю! – Ника размазывала по щекам злые слезы, шагая в подступающих сентябрьских сумерках.
На следующий день Ника вернулась на работу. За более чем год ее отсутствия пришлось наверстывать очень многое. В цех взяли еще двух технологов, на «старушку» они смотрели враждебно, то и дело упоминая о том, что они тут пахали, не разгибая спины, пока некоторые «прохлаждались в декрете». Ника поняла, что времена меняются, и нужно будет держаться за работу зубами, чтобы оставаться на плаву, платить ипотеку и иметь силы видеть ребенка хотя бы по выходным.
Пятничные встречи были долгожданным для них обоих. Витя кидался ей на шею, карабкался на руки как маленький ласковый котенок. Она даже не успевала переодеть его – прямо в форменной гимнастерке и везла домой, благо, до дома шел прямой троллейбус. Так было дольше, чем на метро с пересадками, зато можно было спокойно посидеть с Витей на коленях, прижимаясь к нему щекой, слушая его лопотание. Он заговорил удивительно быстро: к полутора годам уже изъяснялся фразами. Иногда Нике на секунду становилось неловко за свое былое фрондерство при первом знакомстве с яслями: ребенок сыт, одет – пусть и по фронтовой моде девяностолетней давности, — развивается по возрасту. И, главное, у нее не болит голова, куда его деть, если нужно задержаться на работе.
Через два года Ника уже не вздрагивала при виде трехлеток, одетых в костюмчики защитного цвета. На улицах все чаще стали появляться малыши в брюках-галифе и гимнастерках, перехваченных несуразно большими ремнями с медными пряжками. Заметив на улице другую мамочку с «орленком», Ника чувствовала необходимость поприветствовать ее кивком.
По пятницам Ника мчалась со всех ног в детский сад, но забрать Витю пораньше не удавалось. В конце дня проходило физкультурное занятие, и мамы могли наблюдать за ним через стеклянную филенку двери. К трем годам малыши уже вполне сносно маршировали, держали равнение, прицеливались из деревянных винтовок, ползали по-пластунски под натянутой бечевкой. Это задание давалось Вите сложнее всего. Когда его пухленькая попа касалась веревки, привязанный к ней колокольчик звенел, и воспитательница сообщала:
– Тридцать седьмой – в угол.
Витя поднял голову, но в следующий момент решил схитрить и сделать вид, что не расслышал указания воспитательницы.
– Тридцать седьмой – в угол, – тем же стальным голосом повторила педагог.
Нижняя губа Вити задрожала, глаза наполнились кристально прозрачными слезами, которые он не собирался удерживать. Напротив, был готов зареветь, как и подобает несправедливо обиженному трехлетке. Ника рванула на себя дверь, задыхаясь от ярости. Она собиралась немедленно забрать ребенка у этого прапорщика в юбке. Но та будто и не заметила появления мамаши в проеме двери.
– В угол, – кивнула она, и Витя, сглотнув, проследовал к месту отбытия наказания.
Ника почувствовала дикую ярость и, не думая о приличиях, накинулась на воспитательницу:
– Что у вас за методы?! Почему вы детьми командуете… как солдатами на плацу!
– Потому что они и есть солдаты, – ровным голосом, как само собой разумеющийся факт, сообщила воспитательница. – Вы что думаете, солдатами рождаются? Нет! Ими становятся. В результате правильной – и своевременной – подготовки.
– Вы с пеленок собираетесь готовить их к войне?
– Уже готовим. Хотя на сегодня у нас остается пять минут. Мамочка, выйдите, пожалуйста, за дверь. Не мешайте проведению занятия.
– Сердца у вас нет! – сверкнула глазами Ника, направляясь за дверь.
– Ровно столько, сколько нужно для воспитания живой силы.
Витя сидел на коленях у мамы, отвернувшись к троллейбусному окошку. Ника дышала на стекло, а Витя рисовал на этом запотевшем мольберте каракули.
– Не отдавай меня туда больше.
— Витенька!.. – выдохнула Ника. Она не знала, как его утешить и отвлечь. Весь вечер они собирали пазлы и читали книжки, которые Ника любила еще со своих детских лет. Стихи про бычка и про Таню, которая громко плачет. Ника осеклась, начав декламировать стихотворение про мячик, боясь, что Витя расстроится. Но он, казалось, уже забыл свои горести и, не обращая внимания на страдания Тани, перечислил все цвета, в которые были выкрашены на картинке бока непотопляемого мячика.
В следующую пятницу Ника снова пришла чуть раньше, тренировка еще не закончилась. Опять малыши по кругу ползали под натянутой веревкой. Витя в очередной раз задел ягодицами шпагат. Колокольчик звякнул, Витя молча направился в угол и встал, заложив обе руки за спину. Воспитательница разрешила забрать его только через пятнадцать минут взыскания.