Руэль выходит в море (Глава 86)

Утром, простившись с Блонцем, отправившимся в обратный путь к Хрустальному озеру, Руэль испытал смешанные чувства. Ему было грустно расставаться со своим новым другом. И одновременно его переполняла радость, что море, всю жизнь манившее его, становится теперь непосредственно его судьбой.
Крит провел Руэля по всему кораблю, объясняя устройство всего, мимо чего они проходили, и Руэль как губка впитывал эти знания.
За это утро он узнал не только, почему гафельные паруса для шхуны это оптимальный вариант, но и механизм как ставятся и убираются паруса, как поднимается и опускается якорная цепь, каким галсом следует идти кораблю в зависимости от направления ветра, как вяжутся разные морские узлы, как правильно размещается груз на судне и много иных важных сведений.
Теоретическая часть перемежалась с практической.
Например, уже к двум часам дня Руэль мог не только правильно тянуть шкоты, вязать узлы, складывать бухты, определять скорость судна, убирать и разворачивать подвесную койку, выбирать и опускать якорь, задраивать люки, но и определять местоположение судна в море по специальным морским приборам, таким как секстант.
Он быстро все схватывал и запоминал, чем приятно удивлял Крита и заслужил его уважение.
Тем временем, все формальности по отправлению судна в новый рейс были закончены, документы были оформлены, груз в трюме размещен, люки задраены, судовые механизмы и снасти проверены, а вся команда была в полном здравии и готовности к отплытию.
Для вывода шхуны в открытое море был прислан буксир.
Он подошел к шхуне и взял ее на буксир.
Шхуна отдала швартовы и буксир осторожно отвел “Эолу” от причальной стенки.
Затем матросы выбрали якорь, и буксир повел шхуну к выходу из гавани.
Когда “Эола” оказалась в открытой воде, буксирный конец был отдан, команда поставила паруса и шхуна величаво взяла курс норд-вест, идя галфиндом правым галсом.
Проще говоря, ветер дул ровно справа под прямым углом в правый (наветренный) борт.
Теперь предстояло
правильно настроить паруса.
На “Эоле” было три носовых паруса: бом-кливер, кливер и стаксель.
На фок-мачте стояли фок и фок-топсель, между мачтами – фишерман, а на грот-мачте – грот и грот-топсель.
Один матрос стоял за штурвалом, а все остальные ставили паруса, причем их ставил даже Руэль, ведь он не один год уже ранее управлялся с парусной лодкой.
Работали все слаженно, каждый знал свое дело.
Руэль старался не отставать от остальных, внимательно прислушиваясь к объяснениям Крита.
Когда паруса были подняты, гики фока и грота вынесли на левый борт, на подветренную сторону судна, а затем команда принялась настраивать их положение и натяжение снастей.
Гафели тоже требовали внимания: важно было, чтобы верхние части парусов не заполаскивали и работали согласованно с нижними.
Носовые паруса также настроили так, чтобы они хорошо принимали ветер и помогали фоку и гроту создавать общую тягу.
Фишерман, натянутый между мачтами, и оба топселя добавляли шхуне парусности. Их тоже пришлось тщательно настроить, чтобы они не мешали друг другу и хорошо ловили ветер.
Поскольку ветер был ровный и достаточно свежий, но не слишком сильный, капитан решил оставить всю парусность.
При такой погоде “Эола” могла использовать все свои восемь парусов.
Благодаря всему этому, “Эола” резво рассекала волны, неся в Зурбаган груз кофе и какао-бобов.

С каждым часом шхуна все дальше уходила в море.

Ей навстречу вдали иногда появлялись парусные или паровые суда.

К закату вокруг корабля простиралась бескрайняя водная гладь, лишь по левому борту в сильный бинокль можно было еще разглядеть исчезающую зубчатую полоску на горизонте с почти невидимыми горными хребтами на фоне уже темнеющего неба, освещенные последними отсветами заходящего солнца.

Руэль чувствовал во всем теле усталость, но эта усталость была приятной. Он был по-настоящему счастлив. И этот первый день в открытом море на борту стремительно летящей к Зурбагану шхуны он запомнил на всю жизнь.

Василий закончил главу и его потянуло перечитать любимый отрывок из гриновского романа “Бегущая по волнам”.
Он открыл лежащую перед ним на столе в библиотеке Бам-Грана, где он привык работать в последнее время, книгу и с наслаждением в который раз перечитал одно из лучших в художественной литературе, по его мнению, высказываний о море:
“Я сидел и смотрел на море.
Кто сказал, что море без берегов — скучное, однообразное зрелище? Это сказал многий, лишенный имени. Нет берегов, — правда, но такая правда прекрасна. Горизонт чист, правилен и глубок. Строгая чистота круга, полного одних волн, подробно ясных вблизи; на отдалении они скрываются одна за другой; на горизонте же лишь едва трогают отчетливую линию неба, как если смотреть туда в неправильное стекло. Огромной мерой отпущены пространство и глубина, которую, постепенно начав чувствовать, видишь под собой без помощи глаз. В этой безответственности морских сил, недоступных ни учету, ни ясному сознанию их действительного могущества, явленного вечной картиной, есть заразительная тревога. Она подобна творческому инстинкту при его пробуждении.”
И Василий подумал, что Грин, хотя и был юнгой в своей жизни весьма непродолжительное время и, мягко сказать, не очень успешным юнгой, море вошло в его душу и сердце так глубоко, что его можно смело назвать морским человеком, несмотря на фактическую часть его биографии.
Василий собрал в стопку исписанные листы, сложил их в папку, выключил свет и вышел из библиотеки.