Улыбка Джоконды


  Психологическая
2
31 минута на чтение
0

Возрастные ограничения 18+



УЛЫБКА ДЖОКОНДЫ.

На конце указки-шоссе появилась маленькая темная точка. Стрелка на спидометре «Волги» крепко уцепилась за цифру сто. Злыми пчелами пролетали мимо встречные машины. Врывающийся в салон ветер делал невесомым млевшее от ожидания встречи тело. Загорелый мужчина поблескивал в зеркало белозубой улыбкой:
— А до кого ты в Зеленокумске? — наконец шевельнул он пышными усами. Спросил просто так, чтобы оправдать взятую перед этим десятку.
— К Просветовым, — рассеянно ответила она.
— Тю-у, так то хвамилия знакомая. Механиком у нас в гараже робил. Добрый дядька.
— Не знаете, как они там?
— Так я ж давно уволился. Кооперативную купили и переехали. Дочка у него, кажись гимнасткой была. Так это ты?
Она молча кивнула головой.
— Отец. помню, рассказывал, что ты чемпионкой была. Эти, как их… кубки разные показывал, вымпела. А сейчас ты в Москве, чи где?
— В Ростове.
— Так же? По гимнастике?
Она снова кивнула и отвернулась. Донимавшая в последнее время тошнота начала подкатывать к горлу. Тягучая слюна наполнила рот.
— Что, плохо? Может, остановиться?
— Не надо.
— Чи беременная?
— Да.
— Тогда это от«орешка, — ухмыльнулся шофер. — У меня невеста как забрюхатела, так в машину ни ногой. А как орешек выкатился, так выгнать не могу. Надо э так. А я и не заметил.
Он добродушно засмеялся, сбавил скорость. Впереди показался перекинутый через речушку мостик. Будто перед ответственными соревнованиями девушка глубоко вздохнула, прижала руку к груди. Мимо проплыла высокая. с покосившимися красными буквами, стела. Остался позади и брошенный дорожниками асфальтоукладчик. По бокам замелькали аккуратны белые домики с обналиченными деревянной резьбой маленькими окнами. И когда вкатившись на просторную площадь, машина мягко качнулась возле фотоателье, когда витрина бросила дерзкий вызов глазами отмеченной медальным ожерельем гимнастки, лоб, шея, плечи, ноги девушки взорвались испариной. В одно мгновение платье пропиталось влагой, обернулось вокруг тела мокрой простыней. Шофер уже открыл дверцу. Нужно было выйти из машины, чтобы избавить его от неловкости. Но брошенный невзрачный взгляд будто прилип к фотографии своей юности, своего взлета. Она помнила, как мотался за ней фотограф, чтобы сделать этот снимок. Почему, не зная о том, что произошло дальше, он оставил его здесь, на самом видном в городке месте, было непонятно. И эта нелепость дотянулась до какой-то глубоко запрятанной в душе струнки. Нетерпеливая фигурка шофера качнулась, растворилась будто ее задернули капроновой занавеской. Девушка охнула и, бросив руки на переднее сидение, зашлась в беспомощном, почти детском плаче. Но не в том, после которого вновь появляется улыбка, а в том, который делает сразу на несколько лет старше.
Тропинка, за лето выбритая подошвами до блеска, расплющила нос о фигурную калитку. Скрытая лаком ровная строчка частокола, порванная во многих местах отяжелевшими от яблок и груш ветвями, воткнулась в бок нахального забора тетки Ганки. А за калиткой крупные головы цветов склонились над пестрым квадратами ракушечника. Из ветвей таращил темные, окаймленные голубыми рамами глаза, размалеванный до пояса живой палитрой теремок.
Привычно нащупав шпингалет, она удивилась тому, что он едва держится на одном гвозде. Она не поднялась сразу на высокое крыльцо, а прошла в сад. Тронув пальцами сморщенную кожу старой груши, задумчиво прикусила нижнюю губу. Все здесь оставалось по-прежнему. Ленивой дворняжкой привалился к стене флигеля красный „Запорожец“. Блестели грядки с капустой, краснели шары помидор. Гроздья винограда тянули из лозы готовые лопнуть жилы. Но что-то мешало войти стучавшему в грудь теплу родного дома. Опустив на землю сумку, она еще раз внимательно осмотрелась. И вдруг заметила вмятину на дверце машины, ржавчину на капоте. Сиротливо качался на суку старинной работы ковш для воды, место которому всегда было в прихожей. Девушка переступила с ноги на ногу. Привычные со дня рождения чистота и порядок были разрушены незначительными на первый взгляд штрихами. Теперь она заметила, что вокруг яблонь скопилось много падалицы, шланг для полива громоздился под стеной грязной резиновой кучей. Беспокойство заставило подхватить сумку. В это время сзади скрипнула дверь. На пороге флигеля стояла облаченная в темные одежды старость.
— Вот ты и приехала, дочка. А я думала, не дождусь…
Над медными, с хрустальными колокольцами бра, переплелись грустные тени. Чудом сохранившаяся от исторических катаклизмов мебель сочилась матовым мягких светом. Потертый во многих местах, но все еще богатый ковер, неторопливо вбирал в себя отблески и звуки. Он по-прежнему украшал всю площадь пола в горнице восточными хитросплетениями. На кружевную скатерть семянной шелухой сыпался тихий голос матери. Его не понимал занимавший передний угол жизнерадостный полиптих кустодиевских лабазников, но ему болезненно внимали вангоговский страдальцы, иконами зависшие над книжными полками. Отец любил резкие контрасты. Он всегда говорил, что красота как искры, высеченные из камня, как живое пламя, вспыхнувшее в мертвых листах, рождается из противоречий. Спотыкаясь то о затянутые в учительские униформы, поблекшие фотографии предков отца, то о истощенные войной снимки матери, то о свои, увеличенные в несколько раз портреты, девушка отсутствующим взглядом скользила по седым корешкам дореволюционных изданий. В распахнутое окно вливалась широкая мерцающая река, перед которой услужливо умеряли свои пыл слабомощные лампочки. Выдержанные в гроздьях созревшего винограда струи прохладного воздуха едва уловимыми прикосновениями омывали кожу лица.
— Вот и все, дочка.
Мать вздохнула, вытерла концом накинутой на плечи шали мокрые морщины. За штакетником лениво брехнула собака. Крупная бабочка присела на подоконник и тут же упорхнула.
Девушка тронула виски кончиками пальцев:
— А где он сейчас?
— Наверное, в районе. Пойду чайник подогрею. Остыл.
На кухне звякнуло железо. Девушка отодвинула стул. Долго стояла перед отяжеленным наградами куском набивной материи. Солдатские скромно кучились над спортивными, образовавшими броское колье. Нервно дернув подбородком, она отошла к окну. Необъятный диск зацепился за верхушки тополя. Чьи-то пальцы уже оставили отпечаток на блестевшей сумасшедшим блеском поверхности, затмившей многие тысячи зажженных неведомой силой маленьких свечек. Только там, на клиросе небесного алтаря, роились крупные, вошедшие в световой экстаз язычки. Что-то грозное было в этом безмолвном, дышащем непоколебимым величием полыхании. Казалось, вот-вот пропоют оттуда литию грешной, погрязшей в пороках Земле. Метнется жало праведной молнии. И все обратится в прах.
Но это только казалось. Слишком великодушно было небо к своей всего лишь больной молекуле. К великодушию же призывала собственным примером терзаемый никчемными страстями разум. Но он, этот разум, возникший из хаоса космических таинств, прислушивался к призывам только при рождении и перед смертью. Все остальное время он был занят самопожиранием.
Шорох нетвердых шагов возвратил в действительность. Девушка провела кончиком языка по губам, положила ладонь на грудь и чуть наклонилась вперед. Недовольное бормотание заглушило лязг строптивого шпингалета. Наконец калитка распахнулась во всю ширь и по дорожке закачалась резкая тень. Чертыхнувшись, она отбросила в сторону успевшую охнуть головку зазевавшегося цветка и кряхтеньем взгромоздилась на крыльцо. Некоторое время было слышно только шумное сопение. Затем тень протянула уродливую лапу, толкнула входную дверь. Девушка сглотнула набежавшую слюну и прошла к столу. Растерянный взгляд наткнулся на экспрессивные лица вангоговских юродивых. Больные человеческие копии словно заранее выражали сочувствие. Она попыталась отвести глаза. НО былое благополучие со всех сторон выставляло себя на показ. В коридоре уже громыхали каблуки рабочих ботинок, по дереву запрыгала соскочившая с питьевого бачка жестяная кружка.
— А… черт. Мать, где ты там?..
Из кухни сорвалось торопливое шарканье, почти бег. Безнадежно терпеливый голос принялся усмирять пьяное брюзжание. Несколько раз повторенное слово „дочка“, наконец-то восстановило зыбкую тишину. Девушка заломила руки и опустилась на край стула. От внезапного приступа холода застучали сцепленные зубы.
Это состояние продолжалось до тех пор, пока глотка отца заливала горевшие внутренности водой. На смену нервному потрясению уже спешили тепло и безразличие. И когда тусклые бра высветили оплывшие, когда-то благородные, будто медальные линии, она спокойно поднялась на встречу:
— Здравствуй, папа…
Лунное половодье продолжало расширять свои границы. Дважды над мерцающей поверхностью прокатился мелодичный бой. Последний раз от парадного подъезда настенного дворца отъехало одиннадцать карет. В центре стола предлагал найти мифический смысл жизни рубиновый графин с домашним вином. Но резной хрусталь тонкостенных бокалов исполнял пока свою, переложенную на цвета музыку. Длинные пальцы отца терпеливыми пауками застыли возле высокой ножки одного из них. Вязальные спицы вбирали в себя душевное волнение матери. Рев ошалевших от писка блаженства сверчков перешел в сплошной свист, который не раздражал, но вызывал смутное беспокойство.
Наконец отяжеленная думами голова отца поднялась. Он виновато поморгал затянутыми пеленой душевной скорби глазами. Опушенные уголки губ распрямились.
— Я все ждал, дочка, когда ты задашь вопрос, почему я стал пьяницей. Все, что было до твоего отъезда, и мать, и я уже обрисовали. Ты у нас поздний ребенок… Но ты стала взрослой и должна понять, что я скажу.
Мать вздохнула. Клубочки разноцветной шерсти перестали забавлять белого, голубоглазого котенка. Девушка отвела от окна задумчивый взгляд, поправила угол разложенной поверх скатерти клеенки.
— Я не буду вспоминать войну, не буду ссылаться на раны. Не упрекну и тебя, что за два с половиной года дала о себе знать всего несколько раз. Поначалу мы верили твоим письмам, думали, что ты работаешь в спорткомплексе у Владислава Степановича Растороцкого. Но одно письмо пришло из милиции, — Он вскинул руку, упреждая испуганные всплеск под ресницами дочери. — Не надо оправданий. Главное, что ты жива и приехала домой.
— Я не хотела тебе говорить, дочка, — тихо сказала мать. — Мы ездили в Ростов…
— Подожди, мать. Она ни в чем не виновата. Виноват я.
Отец встал, прошелся по комнате. Задержавшись возле книжного шкафа, долго разглядывал тяжелую раму со старыми фотоснимками. Затем повернулся к девушке, прижал ладонью вздрагивающие плечи. Размытые складки начали подбираться. Скоро на лице отразилась высокой пробы сотнями лет отбиравшаяся порода.
— Я начну со своего малодушия, — покосившись на хлюпающую мать, он снял руку и сел на свое место. — А началось оно сразу после возвращения из Праги. О-о, какими мы были. Весь мир лежал у наших ног. По праздникам вся школа, та, в которую бегала и ты, светилась от наград. А потом мы узнали про культ личности Сталина. Поверь, дочка, как ни парадоксально, понять это было трудно, потому что более тридцати лет народ не знал другого вождя, с которым связано столько экономических и военных побед нашего государства. Все мы понимали открывшуюся правду. И все же Сталин для нас был богом. Разве можно сразу обратить в другую веру?
Глаза отца засочились болезненным соком. Вены на руках готовы были лопнуть от распиравшего их внутреннего давления. За штакетником тревожно и протяжно взвыл бездомный пес.
— А потом пришел 1964 год. Спустя два года, когда тебе было пять лет, я ушел из школы и устроился механиком в автоколонну. Это стало началом деградации моего „я“. Впрочем, в отличие от своих предков, я, наверное, никогда его не имел, потому что не имел собственного мнения, которое является фундаментом самого великого после чувства любви — самоуважения. Если бы не оно. мы так и остались бы стадом блуждающих по первозданной Земле баранов, кормящих волков своей плотью. Мои предки были личностью. Один твой дед безоговорочно принял сторону революции, второй же оказался в стане противоположном. А когда понял, что ошибся, покончил жизнь самоубийством. Разве это не пример душевной чистоты? И разве можно за это презирать? Даже диктаторские режимы воздают должное своим противникам, как сделали в Испании. А перед этим во Франции. А у нас имена величайших людей, национальную гордость предают забвению.
Гладкую, как и прежде выбритую до блеска, щеку прострелил не выдержавший напряжения нерв. Тишина нависла над столом готовым сорваться обломком скалы. Девушка с трудом удерживала на плечах чугунную голову. Отец протянул руку к графину и тот с лаканьем выплеснул в бокал порцию вина. Минутная стрелка потревожила сон мелодично зевнувшей шестерки. Бокал остался стоять нетронутым.
— Отец ушел из школы сразу после первомайских праздников, — задумчиво сказала мать. — Петров, теперь-то он директор школы, при всех упрекнул его за то, что он цепляет награды по любому поводу.
Отец горько усмехнулся. Когда-то богатая скань волос из черного серебра упала на высокий лоб отдельными неряшливыми прядями.
— Эта уцепившаяся зубами в начальственный портфель вонючая гнусь продолжает калечить души детей. Как могло произойти, что человека, имеющего за плечами училище по дошкольному воспитанию, выбрали на пост директора школы! Кто предпочел ему и знаниям луженую глотку быдла. Бывшего заготовителя скота, которому и дети, и школа нужны как хвосту репей.
— Петр, в тебе говорит обида, — не выдержала мать. — Я тоже работала экономистом. Без образования.
— Не могу, — непримиримо замотал головой отец. — не могу, потому что мой университетский диплом втоптали в грязь. Душевный разврат набирает силу. Один из выродков это я. Сначала безоговорочно верил Сталину. Потом Хрущев эту веру поколебал. А теперь и совсем не знаю, кому и во что верить. Фенита ля комедия. Прочь „Боже царя храни“, прочь гения одной ночи Руже де Лилля, да здравствует рыжий Прокофьев и его „наваждение“.
Вино в бокале иссякло. Тоненькая красноватая струйка потянулась от левого угла к подбородку. По-мужицки крякнул, отец отставил хрусталь и потянулся рукавом к струйке.
— И вот финал. Не-ет, я попытался возродиться Фениксом. Я воздел руки к небу и с трибуны призвал всех покаяться в грехах. Ты знаешь, дочка, что было потом? Первый же, сидевший в переднем ряду шофер, дал мне пинка под зад. А после просто избили тут же в коридоре управления. И теперь я никто. Вместо того, чтобы нести в массы накопленное веками бесценное достояние народа — культуру — промышляю на кусок хлеба сбором досрочно выращенного урожая с колхозных полей.
Колыхнув таинственным нутром, граненый сосуд вновь терпеливо поднялся над клеенкой. Размытые ее квадраты окрасились в малиновый цвет. Подрагивающие от напряжения пауки некоторое время держали сосуд на весу. На рубашку просыпался сухой бесцветный песок:
— Я уподобился вот этому графину. Любая дрянь схватит за горло, любой дурак опрокинет вверх задом…
Круглое усатое лицо кустодиевского „Булочника“ так и брызнуло смехом. С полок запрыгали булки и баранки. Но размоченные слезами, потоком хлынувшими с икон голландского живописца, бесформенными кусками теста упали к подножию контрастирующих в закатом солнце гималайских гор. Выведенная кистью Святослава Рериха абсолютно прямыми линиями нирвана расставила все по своим местам. Но слишком просты были ключи к познанию смысла жизни, к освобождению личности от воздействия внешнего мира. к прекращению волнений. Человечество уже давно потеряло их. И поэтому переданная зрительным нервом информация недолго терзала библейскими, на два столетия опередивших буддистское учение „о четырех благородных истинах“, наказом — плодитесь и размножайтесь — привыкший к хитросплетениям ум. Девушка отвела от пейзажа добитый семейной трагедией взгляд, устало вздохнула и осела на стул, на край стола не принявшей ни одного из пророчеств плотью без души. Возникшая в поезде мечта о светлом будущем, подогреваемая надеждой на непоколебимые семейные устои, оказалось, светила с вершины Лысой горы — Голгофы. И когда отец подвинул в ее сторону бокал, она не стала противиться. Она вспомнила о словах древних. Одна рука потянулась к заключенной в хрусталь истине, другая же непроизвольно легла на живот. Но и он, это единственное во всем теле живое место, молчал. Неизвестные соки пока только пытались пробудить в бесформенном куске мяса самое таинственное и самое обычное, самое неповторимое и самое простое, самое дорогое и самое дешевое — Жизнь.
С молчаливого одобрения матери, она окунула губы в терпкую прохладную жидкость и, ослепленная зеркальным венцом, прикрыла ресницы. А когда распахнула ожившие глаза, увидела протянутую матерью гроздь виноградного янтаря. И удивилась тому, что этой родной, облачившейся в косу старой груши женщине так мало надо.
На дне граненого просто стекла сомкнулось радужное кольцо. Негромкими восклицаниями мать пыталась разбудить в задубевшем в раздумьях отце живую мысль. Поняв бесполезность затеи, свернула скатерть-самобранку и без усилий увела его в спальню. Девушка ковырнула ногтем белое кружево. Пошарив глазами по стене, придержала равнодушный взгляд на репродукции с картины „Гималаи. Закат солнца“. Пошевелив ноздрями, как бы нехотя приподняла одно плечо. „Ну, и что ты хотел этим сказать? — спросили уголки опущенных губ. — Разве ты, седобородый праведник, член семейной философской садхи, не знаешь, что сказал один мудрец? Надо любить больше жизнь, чем смысл ее. Разве это не отдушина для мятущихся? А впрочем, ты прав. Кто-то должен выяснить пульсации набора драхм и добиваться нирвана. Иначе души заплывут телами. Но для меня ты и любимый мною твой пейзаж, приведший в закончившемуся неудачей постижению своего “я», уже в прошлом. Истина во мне. Она имеет терпкий вкус, она пьянит, как настоящая «изабелла», та, которую кроме моего отца могут делать еще один-два винодела и бочка которой томится сейчас в подвале. А теперь я пойду думать ни о чем, потому что предложенная тобой разгадка смысла жизни мне не подходит. Он теперь у меня есть свой".
Улыбка Джоконды тронула размягченные вином губы. Девушка поднялась и пошла в свою комнату, в которой уже давно хозяйничал космос. На кубках, вымпелах, книгах, грамотах, тускло-свинцовой аппаратуре исполняли свой танец облачившиеся в лунные одежды балерины-звезды. Снежный вихрь Млечного Пути врывался в раскрытое окно. Пушистый хвост его захрустел под ногами. Задира Марс точил алмазный меч свой об один из рожков канделябра. Она засмеялась, поманила пальцем привставшую на цыпочки розовую тунику. Венера с достоинством наклонила головку и взметнув точеную свою ногу, вошла в круг, образованный звездами. Девушка скинула пыльную, пропахшую потом, земную одежду и присоединилась к ним. Неистовый Юпитер коснулся шеи губами Данилы. Она оттолкнула его. Здесь он был лишним.

Свидетельство о публикации (PSBN) 68349

Все права на произведение принадлежат автору. Опубликовано 30 Апреля 2024 года
СОКОЛ
Автор
литератор, 12 книг прозы, лауреат, призер.
0






Рецензии и комментарии 0



    Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы оставлять комментарии.

    Войти Зарегистрироваться
    Тихий Дон 0 0
    Познай жизнь с изнанки 0 0
    Моя философия 0 0
    Миниатюры 0 0
    глава 1 0 0