Перрон и полка с вампирами
Евгений Ланских Возрастные ограничения 16+
Дина сидит на стуле, обхватив его ноги бедрами, а подбородком прижимаясь к резной спинке. Стул массивный, дубовый, стилизованный под трон — такие у нас ставят в кабаках «у рыцаря» или в привокзальных фотоателье. Левой рукой, согнутой в локте, она подпирает щеку, правой — чешет небольшой прыщик над верхней губой. Тень от деревянной ножки ложится на тускло подсвеченный лампой паркет. Свет отражается в вытянутом зеркале со стёртой амальгамой внизу. На Дине салатовая рубашка, расстегнутая до солнечного сплетения, тёмные брюки и фетровая шляпа а-ля гангстер.
На журнальном мраморном столике валялась пачка исписанных кроссвордов; она вытянула листок из середины, раскрыла наугад и резко вписала знакомое словцо. Улыбнулась, закусив грифель карандаша.
Дина — женщина средних лет, властная (в духе Ванды фон З.**) и нервная. Она обожает шутить и громко смеяться над собственными шутками. При всей своей нарочитой пошлости, она не лишена обаяния. Её кричащая сексуальность граничит с внутренней хрупкостью — застенчивой и проницательной. Она любит ходить ночью по комнате на каблуках и петь в душе оперные арии невероятно громко.
Она шлёпнула перчаткой по краю стола и крикнула в темноту коридора громоздкое немецкое имя.
Как из тоннеля, вяло и пыхтя, вышел невысокий человек с блестящим подносом, на котором горела короткая толстая свеча. Он сделал рукой нечто среднее между приветствием и воинским приветом, поставил поднос рядом с журналами и замер по стойке «смирно». На нём синий шерстяной пиджак с эполетами, коричневые бархатные брюки и белые шёлковые перчатки. Лицо хмурое, сосредоточенное, но в уголках глаз таилась добродушная улыбка.
— Р., я жду письмо. Почему так долго? — Она перевернула стул и вальяжно откинулась на спинку, сдув мешавшую чёлку. Взглянув поверх очков и почесав подбородок, она уставилась на человека выжидающим взглядом.
Он шмыгнул носом, вынул из нагрудного кармана конверт и протянул ей, улыбка стала явной.
Взяв со стола пенсне (оно её прилично старило), Дина всплеснула руками, схватила канцелярский нож и резким движением вскрыла конверт.
«Любезная, милая Дина, я долго увещевал вчера жену, собираясь в командировку. Но ты знаешь, как я плохо умею лгать: у меня трясутся руки и подбородок, виноватая улыбка сползает с лица, буквы в словах сталкиваются, дёргается глаз. Мы могли бы встретиться сразу на перроне, чтобы мне снова не пришлось заливать ей в уши похабную лесть с приторными отговорками, от которых она кипит, как забытый на плите чайник. Мне кажется, её подозрительность распухает с каждым днём; её дородное тело потряхивает, а маленькие глаза на большом лице сверкают хитрой злобой. Мне ничего не остаётся, как ускользнуть, иначе этого просто не вынести! Рандеву — в семь. У башни с часами, справа от выхода на платформу. Надеюсь, ты упаковала все свои шляпы и тот синий купальник с шапочкой, который я дарил.
Целую, твой Н.»
— Ох, я с ума сойду от этого пошляка-подкаблучника! — Дина разразилась отрывистым гоготом, который прокатился по комнате и улетел в коридор. — Мне даже это нравится, помилуйте. Я, конечно, никуда не поеду. Заставлю его ждать на платформе со всеми его чемоданами. Блеск.
Она запрокинула голову, всё ещё тихонько похихикивая.
Дина подошла к полкам, криво прибитым над дверью. Взяла одну книгу, раскрыла наугад, пробежала глазами пару строк, закрыла и уставилась на обложку. Дешёвый атлас, пошлая сценка: вампироподобное существо впивается в шею тучной дамы. Глаза дамы закатываются, а во рту у неё — искусственная гвоздика, будто выпавшая из той самой чешской вазы, что стоит в конце школьного кабинета. Дина вспомнила, как боялась этих рисунков, тем свежим детским страхом, который так часто описывают в литературе: мир глазами ребёнка.
Мама срывала все обложки, но однотонные корешки возвращали в память нелепых гротескных уродцев. Недавно в букинистическом она купила целую серию, поставила на ту же верхнюю полку и теперь периодически подходила к ним — ужасаться их нелепой ужасности, нервно подхихикивая.
Детские страхи вили верёвки из её воспоминаний, вызывая чувство, близкое к эротическому трепету, — лёгкими покалываниями внизу живота.
Внутренний конфликт часто возвращал её к мысли о матери и о себе, пытающейся что-то непременно доказать. Но зачем? Она вспомнила дубовый стол: керамические фигурки, солонку, перечницу… Поверх этих мыслей нависли ещё две: одна — про дорогу к детскому саду, обсаженную ржавой черёмухой; и вторая — смутная, трудно различимая. Она снова сосредоточилась на столе: солонка… перечница… керамическая танцующая свинья с отколотой ногой… две салфетки… косой луч солнца…
Она давно презрела Н. с его навязчивой сентиментальностью. Поставила ультиматум: уйти от жены и полностью перейти на её сторону. Дина не собиралась приезжать на вокзал и не отправила ответа, зная, что он будет как штык стоять на перроне в назначенный час.
Всё так и произошло. Но с небольшим вывертом: жена Н., давно раскусившая его ложь, по наивным отговоркам догадалась, что он в плену у какой-то дивы, которая манипулирует им и в конце концов сожрёт с потрохами.
Он стоял и смотрел, разинув рот, как уходят один за другим поезда. К нему подошла молодая пара спросить время; он взглянул на часы…
Будильник прозвенел как обычно, в восемь утра. За окном, в двадцатых числах, догнивал ноябрь. Ванда фон Дунаева и жена Н. повисли в полузабытьи, растворившись в тяжких думах о несделанной работе.
На журнальном мраморном столике валялась пачка исписанных кроссвордов; она вытянула листок из середины, раскрыла наугад и резко вписала знакомое словцо. Улыбнулась, закусив грифель карандаша.
Дина — женщина средних лет, властная (в духе Ванды фон З.**) и нервная. Она обожает шутить и громко смеяться над собственными шутками. При всей своей нарочитой пошлости, она не лишена обаяния. Её кричащая сексуальность граничит с внутренней хрупкостью — застенчивой и проницательной. Она любит ходить ночью по комнате на каблуках и петь в душе оперные арии невероятно громко.
Она шлёпнула перчаткой по краю стола и крикнула в темноту коридора громоздкое немецкое имя.
Как из тоннеля, вяло и пыхтя, вышел невысокий человек с блестящим подносом, на котором горела короткая толстая свеча. Он сделал рукой нечто среднее между приветствием и воинским приветом, поставил поднос рядом с журналами и замер по стойке «смирно». На нём синий шерстяной пиджак с эполетами, коричневые бархатные брюки и белые шёлковые перчатки. Лицо хмурое, сосредоточенное, но в уголках глаз таилась добродушная улыбка.
— Р., я жду письмо. Почему так долго? — Она перевернула стул и вальяжно откинулась на спинку, сдув мешавшую чёлку. Взглянув поверх очков и почесав подбородок, она уставилась на человека выжидающим взглядом.
Он шмыгнул носом, вынул из нагрудного кармана конверт и протянул ей, улыбка стала явной.
Взяв со стола пенсне (оно её прилично старило), Дина всплеснула руками, схватила канцелярский нож и резким движением вскрыла конверт.
«Любезная, милая Дина, я долго увещевал вчера жену, собираясь в командировку. Но ты знаешь, как я плохо умею лгать: у меня трясутся руки и подбородок, виноватая улыбка сползает с лица, буквы в словах сталкиваются, дёргается глаз. Мы могли бы встретиться сразу на перроне, чтобы мне снова не пришлось заливать ей в уши похабную лесть с приторными отговорками, от которых она кипит, как забытый на плите чайник. Мне кажется, её подозрительность распухает с каждым днём; её дородное тело потряхивает, а маленькие глаза на большом лице сверкают хитрой злобой. Мне ничего не остаётся, как ускользнуть, иначе этого просто не вынести! Рандеву — в семь. У башни с часами, справа от выхода на платформу. Надеюсь, ты упаковала все свои шляпы и тот синий купальник с шапочкой, который я дарил.
Целую, твой Н.»
— Ох, я с ума сойду от этого пошляка-подкаблучника! — Дина разразилась отрывистым гоготом, который прокатился по комнате и улетел в коридор. — Мне даже это нравится, помилуйте. Я, конечно, никуда не поеду. Заставлю его ждать на платформе со всеми его чемоданами. Блеск.
Она запрокинула голову, всё ещё тихонько похихикивая.
Дина подошла к полкам, криво прибитым над дверью. Взяла одну книгу, раскрыла наугад, пробежала глазами пару строк, закрыла и уставилась на обложку. Дешёвый атлас, пошлая сценка: вампироподобное существо впивается в шею тучной дамы. Глаза дамы закатываются, а во рту у неё — искусственная гвоздика, будто выпавшая из той самой чешской вазы, что стоит в конце школьного кабинета. Дина вспомнила, как боялась этих рисунков, тем свежим детским страхом, который так часто описывают в литературе: мир глазами ребёнка.
Мама срывала все обложки, но однотонные корешки возвращали в память нелепых гротескных уродцев. Недавно в букинистическом она купила целую серию, поставила на ту же верхнюю полку и теперь периодически подходила к ним — ужасаться их нелепой ужасности, нервно подхихикивая.
Детские страхи вили верёвки из её воспоминаний, вызывая чувство, близкое к эротическому трепету, — лёгкими покалываниями внизу живота.
Внутренний конфликт часто возвращал её к мысли о матери и о себе, пытающейся что-то непременно доказать. Но зачем? Она вспомнила дубовый стол: керамические фигурки, солонку, перечницу… Поверх этих мыслей нависли ещё две: одна — про дорогу к детскому саду, обсаженную ржавой черёмухой; и вторая — смутная, трудно различимая. Она снова сосредоточилась на столе: солонка… перечница… керамическая танцующая свинья с отколотой ногой… две салфетки… косой луч солнца…
Она давно презрела Н. с его навязчивой сентиментальностью. Поставила ультиматум: уйти от жены и полностью перейти на её сторону. Дина не собиралась приезжать на вокзал и не отправила ответа, зная, что он будет как штык стоять на перроне в назначенный час.
Всё так и произошло. Но с небольшим вывертом: жена Н., давно раскусившая его ложь, по наивным отговоркам догадалась, что он в плену у какой-то дивы, которая манипулирует им и в конце концов сожрёт с потрохами.
Он стоял и смотрел, разинув рот, как уходят один за другим поезда. К нему подошла молодая пара спросить время; он взглянул на часы…
Будильник прозвенел как обычно, в восемь утра. За окном, в двадцатых числах, догнивал ноябрь. Ванда фон Дунаева и жена Н. повисли в полузабытьи, растворившись в тяжких думах о несделанной работе.
Рецензии и комментарии 0