Юра

Рассказ
Это было как гром среди ясного неба. Не хотелось в это верить. Ну, как такое может быть? Юра Захаркин, симпатичный, добрый, умный мальчик, повесился. Как? Почему? В этом году он закончил первый курс педуниверситета, сдал все экзамены на пятёрки. Да иначе и не могло быть! Получал повышенную стипендию. И вот в первых числах сентября, когда начался учебный год, это случилось. Нашли его тело в парке, который был между университетом и студенческим кампусом. Повесился он на старой осине на ремешке от своей учебной сумки. Сумка стояла внизу возле осины. Представляете, что почувствовал тот, кто первым увидел его? Идёт по парку ранним утром — а повесился Юра поздним вечером и провисел всю ночь — на учёбу или работу, и вдруг прямо перед ним такое.
Можно и с ума сойти!
Его привезли в село. Он лежал с тёмным лицом, щёки впали, вокруг глаз были чёрные круги, шея закрыта тканью.
На лбу полоска с крестом и молитвой. Казалось, что он сильно похудел и стал меньше. Мать была безутешна. Она теперь оставалась одна в большом просторном доме, доставшемся от родителей. С мужем она давным-давно разошлась, когда Юра был ещё малышом. Он завёл другую семью. Исправно платил алименты, но не приезжал и не звонил. И был вычеркнут из её жизни. Оставались родственники в Чернореченске, с которыми она изредка встречалась. Но вся её жизнь — это был Юра. Она знала, что мужчины у неё не будет никогда. Да и неудачный семейный опыт сделал её противницей супружеских уз. На похороны пришла вся школа. Сельское кладбище уже давно не видела такого многолюдья. Как же так? Юра подавал такие надежды. Учился он хорошо, по всем предметам и тянул на медаль. Но тут упёрся Иван Васильевич, учитель физкультуры. По физкультуре у Юры всегда были тройки. Он был полным, не очень подвижным, бегал медленно, уставал и задыхался. В общем, был худшим в классе на физкультуре и не любил физкультуры. Иван Васильевич поставил бы ему и двойку. Но за свою долгую педагогическую практику он ещё никому не поставил двойки. А вот хорошистов и отличников у него было больше, чем у любого учителя. И все дети делились у него на две группы: хорошие — это те, кто любит физкультуру, и нехорошие — те, кто не любит. Таких было немного, но Юра относился к их числу. Он был самым начитанным в классе. Непременно читал все программные произведения по литературе. И сверх этого ещё очень много. Это были книги по истории, научно-познавательная литература, а в старших классах он увлёкся философией и мистикой. Единственный человек в школе, с которым он мог говорить на эти темы и обсуждать их, был учитель истории Иван Николаевич. А ещё Иван Николаевич вёл кружок «Юный журналист», и Юра был самым активным его участником. В нём открылся ещё один дар: публициста, сатирика. Он даже пробовал писать стихи. Но сам признавался, что стихи у него были не очень. Они выпускали школьную стенгазету, а ещё журнал, а ещё готовили альманах, а ещё делали радиопередачи и киножурналы. Юра легко побеждал на школьных олимпиадах по истории и литературе, на районных, а потом и на зональных. Как победителя зонального этапа олимпиады его приняли в университет на бюджетной основе. Учиться он любил, что для нашего времени всё-таки редкость.
Прийти с невыполненным домашним заданием на урок для него было немыслимо. Но он не был занудой и сухарём. Если просили списать, никому не отказывал. Включался в розыгрыши и шутки. А в выпускном классе у него открылся ещё и актёрский талант, что оказалось для всех неожиданностью. Теперь он выступал на всех внешкольных мероприятиях в разного рода сценках. Вожатая вела одновременно театральную студия и заманивала его к себе, и стала готовить для главной роли в большом спектакле. Но не успела. Юра закончил школу.
И вот теперь этот умный симпатичный мальчик, юноша, подававший большие надежды, был безмолвен и неподвижен. Мать его долго лежала на нём на кладбище, её поднимали, успокаивали, рядом стояла местная фельдшерица с чемоданчиком. Мать вопила, что не позволит, чтобы её Юру закопали в яме. Старушки крестились и шептались, что это уже бесы её крутят, что нельзя так говорить. После смерти Юры Галина Николаевна уже никогда больше не смеялась, не ходила ни на какие увеселительные мероприятия.
Никто не знал, почему Юра так сделал. Конечно, высказывали разные догадки, предположения.
—
НЕСЧАСТНАЯ ЛЮБОВЬ?
Наверно, нет такого человека, с которым бы не случалось подобное. Ты любишь, а ответной любви не получаешь. И справляются с этим по-разному. Кто-то действует по принципу: «Насильно мил не будешь». И переносит довольно спокойно эту ситуацию, надеясь, что в следующий раз повезёт, и он дождётся ответной любви. Для кого-то это удар. Как? Меня не любят? Отвергают? Да разве такое возможно? И как жить тогда с этим? Всё тут зависит от человека, его характера, темперамента. Студенческий возраст — возраст любви. Образуются пары, создаются семьи. Кровь бурлит. Всё требует: пора, пора!
Юра влюбился. Не мог не влюбиться. Ко всему он был романтик и верил в высокую чистую любовь.
Его дама сердца была из его группы. Так что он каждый день её видел. И на лекциях, и на семинарах его внимание распределялось между преподавателем и предметом его обожания. Всё в ней казалось ему совершенным: и внешность, и голос, и походка, и улыбка, и смех её. И он чувствовал себя счастливым. Ну, почти счастливым. Для полного счастья не хватало малого: ответного чувства. Но Юра был робок, застенчив. Сомнения раздирали его. Может ли эта красивая девушка полюбить его? Но у него был характер и воля. И он понимал, что нужно действовать, заставлять себя действовать. Он находил всякий предлог, чтобы заговорить с ней, потом стал провожать её после лекций до общежития. Потом после стипендии принёс ей полный пакет яблок. Почему не цветов? А цветы должны были стать следующим шагом. Как-то идя рядом с ней, он взял её за руку. Она не отдёрнула руку. Сердце его забилось. Неужели он ей не безразличен? А как-то насмелившись, на крыльце общежития, прощаясь с ней, он взял её голову и поцеловал. Она не возмутилась, не убежала, приняла его поцелуй как должное. Значит, он ей не безразличен. Все уже в группе заметили их отношения. И Оле — её звали Олей — так и говорили «твой пошёл, твой сказал». Когда сдали экзамены за первый курс, он предложил ей поехать с ним в деревню, где и провести каникулы.
— Юра! Мы будем жить с тобой как муж и жена?
Он покраснел, вздохнул и тихо проговорил:
— Да.
— Юра! Юра!
Она погладила его руку.
— Хороший ты парень. Умный, добрый. И нравишься ты мне. Только ничего у нас не будет. НИЧЕГО!
— Как?
— А вот так. Знаешь, мне мама постоянно твердила, что судьбу выбирают не сердцем, а головой. Ну, вот что меня ждёт, если я буду с тобой? Закончим мы университет, и ты, конечно, поедешь в деревню в школу учителем истории. Будем жить с тобой в деревянной избе с печным отоплением, туалетом на улице. Заведём корову, свиней, кур, кроликов. Я буду вставать ни свет, ни заря, доить корову, потом, схватив хворостину, отгонять её на пастбище. Потом, прибежав домой, умыться, чуть подкрасить губы и бежать в школу на уроки. И так изо дня в день. У меня мама была дояркой. Она приходила усталая, никакая. В доме всё пропахло силосом. Я не хочу повторять её судьбу. НЕ ХОЧУ! Я хочу жить в городе, в городской квартире, хочу отдыхать не на огороде, а на морском курорте, хочу ходить на концерты, в театры, на выставки. Я хочу жить нормально, понимаешь, Юра.
— Понимаю, — кивнул он. — Я могу здесь в городе найти работу.
— Какую, Юра? В школах здесь нет вакансий. Но если даже найдёшь место, где нам жить? Снимать квартиру, за которую ты будешь отдавать свою месячную зарплату? А ведь ты ничего, Юра, не умеешь. Тебе бы читать книжки, писать рефераты, выступать с докладами. Но за это денег не платят. Юра, у тебя нет деловой хватки. Ты рохля, понимаешь?
— Оля! Я люблю тебя! Я не смогу без тебя.
— Сможешь, Юра! Сможешь! И давай на этом закончим. Останемся друзьями.
— Да! — кивнул он. — Но у нас ещё есть время. Я докажу тебе, что я не такой. Ты увидишь, что я не такой, что я могу многого добиться.
Вот и начался новый учебный год. Он так же влюблёнными глазами смотрел на Олю, но уже не провожал её и не приносил ей яблок. А когда заговаривал с ней, то старался не смотреть ей в глаза. Любовь его не угасла. Даже, он был уверен, он ещё больше любит её. Но что делать он не знал.
А потом этот разговор с Серёгой.
— Юр! Что ты такой смурный? Ходишь как в воду опущенный, — начал расспрашивать Серёга, когда они шли с лекций. — Из-за Ольги что ли? Да вижу, что из-за неё. Только ты это… Юрка, брось ты её. Хитрая она девка. Не, я знаю, что говорю. Это она перед тобой строит целочку, а сама ходит к физикам в общагу и там долбится во всю.
Каждое Серёгино слово как камень по голове. Он склонялся всё ниже, было ощущение, что сейчас он упадёт и сольётся с землёй. Почему он не остановил Серёгу, почему не заорал на него, не ударил? Он оскорблял его любимую девушку, а он молчал и даже не посмел ничего сказать. И кто же он после этого? И что же его любовь?
А если Серёга прав? И всё так и есть, как он говорит? Теперь он другими глазами глядел на Ольгу, стараясь разгадать, что у ней на душе. А если всё не так? И нет у ней никого?
А, может, она всё-таки любит его?
Но когда он увидел её вечером…Она шла в обнимку с высоким парнем, глядела, не отрываясь, в его лицо и смеялась. Он чуть не отпрыгнул в сторону. Отошёл и спрятался за деревом, боясь только одного, что она увидит его.
—
МИСТИКА?
Они держались кучкой, обособленно. В разговоры ни с кем не вступали. Иногда обменивались между собой репликами, но говорили тихо, поэтому никто не слышал, о чём они говорили. Пожилые люди глядели на них с недоумением. Что за попугаи? И потом, не в цирк же приехали, а на похороны, могли бы одеться по-человечески. Одежда на них была чёрная, облегающая. На шеях висели цепи. У паренька на цепи был череп, в ухе серьга. У одной девушки кольцо было в ноздре, у другой на губе. И у всех на ладонях и на шеях татуировки. И причёски! У паренька ирокез, а у девиц — одна половина рыжая, а другая синяя. У второй же волосы были окрашены в три цвета: жёлтый, красный и голубой, и косая чёлка закрывала глаз. И она даже не пыталась убрать её с глаза. Так и ходила, и сидела, посматривая одним глазом. Вокруг глаз у девиц были чёрные круги. А у одной, как оказалось, синие зубы. Те деревенские, что молодые, называли их готами. Хотя до этого видели их только по телевизору. Иван Николаевич, глядя на них, подумал: «Мистика! А не это ли ответ, почему он совершил такое?»
Всё таинственное, загадочное, мистическое всегда привлекало Юру. Сначала это были готические романы. Но в сельской библиотеке их оказалось раз-два и обчёлся. Потом Юра узнал про каббалу. Выписал книжки. И уже в старших классах стал спрашивать Ивана Николаевича, причём на полном серьёзе, может ли человек овладеть сверхвозможностями и сверхспособностями.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Иван Николаевич.
— Ну, легко разделаться с самым сильным противником или даже несколькими врагами. Подчинять других своей воле. Общаться с духами великих людей.
Иван Николаевич говорил, что это ерунда и нужно выбросить из головы. И не нужно читать эти книги по мистике и оккультизму. Юра слушал его внимательно, не возражал, но и не соглашался.
«И конечно, — подумал Иван Николаевич, — в университете он ещё больше увлёкся оккультизмом». Юра нашёл в городе магазинчик, в котором продавались книги магического содержания, различные теософии. И хотя он продолжал прилежно заниматься, готовиться к семинарам, но теперь всё свободное время он предавался изучению этой литературы. И всё больше верил, что можно приобрести эти сверхспособности, которые тебе даруют власть над людьми и миром. Он недосыпал, поскольку до глубокой ночи сидел над трудами мистиков, недоедал, потому что много тратил на покупку мистической литературы. В группе его увлечение встречало понимание и даже одобрение, особенно среди готов. Нет, Юра не стал одеваться, как гот, менять причёску, делать себе пирсинг и тату. И вскоре он убедился, что его товарищи-готы увлекаются лишь внешним антуражем, одеждой, музыкой, но внутренняя суть мистики им непонятна и неинтересна.
И там у мистиков он нашёл учение о том, что высшие способности, власть над людьми даёт тот падший ангел, у которого много имён. Но изгнан он был и проклят за то, что хотел и людей наделить сверхспособностями и бессмертием, что не входило в планы Творца. Это учение поразило Юру, и он сразу поверил, что именно так и есть. Это учение говорило о том, что высшим доказательством того, что ты хочешь служить этому великому культу является добровольный уход из жизни, чем ты подтверждаешь свою преданность Владыке Тьмы. «Но ведь я исчезну из этого мира, из жизни!» И ему отвечали: исчезнет твоя плоть, но ты обретёшь вечность и могущество. Твой дух будет здесь на земле, и ты сможешь вмешиваться в жизнь людей. И получать все земные утехи. Вот тебе понравилась пышногрудая красотка, и ты являешься к ней ночью в прекрасном демоническом облике. И она сразу испытает к тебе пламенную страсть и отдастся тебе и достигнет оргазма. Красотка думает, что всё это сон. Но нет, это не сон. Это было в действительности. Ты получил то, чего бы никогда не имел в этой жалкой реальной жизни. Вот твой враг попадает в ДТП, гибнет или становится инвалидом. И он, и окружающие уверены, что это случайность. Но это не случайность. Это ты устроил. Это произошло по твоей воле и по твоему сценарию.
Ты можешь приобрести любой облик, и даже женщины, и даже животного, и даже дерева или камня. Если тебе это для чего-то понадобится.
Ты всё можешь, всё в твоей власти. Вот что такое преданность и верность владыке. Надо только следовать его заветам и делать так, как он говорит.
Зачем тебе эта жалкая бренная жизнь, эта случайная внешняя оболочка? Избавься от неё! И сделать это легко. И не так это страшно, как тебе кажется. Это всё равно, что ты сбросил тяжёлый мешок, который ты тащил на спине и который тебя пригибал к земле. Ты обливался потом, ты страдал. И вот ты его сбросил. И сразу такое облегчение, такое счастье! Ты познал подлинное существование и всемогущество.
Даже характер Юры и поведение изменились. Он как-то пристально смотрел на собеседника, как будто хотел залезть ему в душу, говорил тихо, почти без эмоций. Стал каким-то равнодушным ко всему, не смеялся над шутками и сам не шутил. И готы, с которыми он часто общался, стали ему не интересны. Он чувствовал себя выше их и выше всех. Оставался только самый важный шаг. И всё!
—
ДЕТСТВО?
Юре было жалко его, и он не понимал, почему мама всё время кричит на него. Стоило ему только вечером возникнуть на пороге, как мамино лицо приобретало твёрдость и свирепость. И он тогда боялся её. Она бросала косой взгляд на отца и начиналось;
— А что ты не всю грязь принёс в дом? Не нашёл что ли больше? Ты это специально делаешь, чтобы мне насолить? Ты думаешь, что у меня нет работы, как только убирать за тобой, обстирывать тебя, варить тебе? Я с утра кручусь, как белка в колесе.
У отца был виноватый взгляд, он принимал её ругань, как должное. Всё в нём раздражало её: как он ходит, как он смотрит, как он говорит, как ест. Если она находила его носки рядом с кроватью, то казалось, что произошла вселенская катастрофа. Их маленький домик наполнялся воплями и истерикой. И лейтмотивом всего этого было такое: «За что мне всё это? В чём я провинилась? И кончится ли это когда-нибудь?» И докричалась, допросилась. Когда она в очередной раз выставила его чемодан за порог, он не стал просить прощения, раскаиваться во всех смертных грехах и обещать быть идеальным мужем, а молча взял чемодан и ушёл. Она даже сразу не поняла, что случилось. Стояла посреди комнаты, застыв, как статуя, и неподвижно глядела на дверь. Видно она ожидала, что дверь сейчас откроется, и он возникнет на пороге, и начнутся его обычные извинения и унижение. Но дверь не открывалась, и он не возникал. Не вернулся он ни на следующий день, ни через три дня, ни через неделю. А потом он подал на развод. Даже не она, но он. Это её окончательно убило. И она обнаружила, что её словарный запас весьма ограничен, поскольку она начинала повторяться, когда давала ему характеристику. Но с этого момента она оказалась в затруднительном положении. Жить с сыном ей было не на что. Конечно, можно было устроиться на работу. Но это пока она найдёт работу и пока ещё получит зарплату. А кушать надо каждый день. Она написала слёзное письмо родителям в деревню. И через несколько дней перед их домом появился грузовик. Водитель и сосед, которого она позвала, загрузили их нехитрый скарб. И они покинули город и стали сельскими жителями. У родителей был просторный дом. Они жили вдвоём. Сын их, её брат, тоже Юра (в честь него она назвала и своего сына Юрой) погиб в Афганистане. Так что места всем хватало. Оказалось, мать и дочь — родственные души. Юрина бабушка работала заведующей совхозной столовой и, когда она приходила вечером домой, то начинала перемывать косточки то одному, то другому. А мама подхватывала. И Юра видел, с каким удовольствием они делали это. Потом бабушка и дедушка как-то быстро умерли. И Юра остался вдвоём с мамой в этом большом доме. Мама работала секретарём в совхозе, но скоро уволилась, как она говорила «ушли её», потому что она была строгая и принципиальная. Но освободилось место в школьной библиотеке, и её приняли.
За их огородом было большое поле, где по вечерам мальчишки гоняли мяч. Он слышал их весёлые крики и однажды пошёл к ним. Его взяли в игру. Но футболист он был никудышный. Он был полный, неповоротливый, бегал медленно и не всегда попадал по мячу. Но мальчишки не прогнали его. Зато прибежала запыхавшаяся мама, схватила его за руку и потащила домой. А дома ему устроила разнос.
— Чтобы никогда больше не играл с ними! Они плохие и ничему хорошему тебя не научат. А научат курить, ещё и материться. Ещё и водку пить.
И он почти не выходил из дома. Разве что в сельскую библиотеку и магазин. Домашние уроки — это было почти ритуальное. Письменные задания он должен был сначала выполнять на черновике, потом показать маме и только после её одобрения переписывать начисто. И не дай Бог, если что-то не так.
— Почему у тебя у большой буквы Б так вверх задрана крышечка? Ты что решил поиздеваться надо мной? Свести меня в могилу? Чтобы всё переписал! И все буквы писал нормально!
Устные же задания он должен был пересказывать. Но память у него была хорошая. И он быстро всё запоминал.
— Мам! Я всё сделал. Я посмотрю мультики?
— Что там смотреть одно и то же? Лучше почитай книжку! Что там у вас по внеклассному чтению?
В школе относились к нему нормально. Более того, только в школе он мог посмеяться и пошутить. Дома у них это не делалось. В доме как бы поселился вечный траур: по дяде, погибшему в Афганистане, по умершим дедушке и бабушке. Мама на Юру получала алименты и каждый раз, получив их, она долго не могла успокоиться, ругала своего бывшего мужа и обещала раскрыть все его махинации и посадить его в тюрьму.
А ещё по вечерам мама ругала учеников и учителей. И с её слов выходило, что работает она в настоящем аду, где никто не хочет добросовестно выполнять свои обязанности. И вошёл он в сознательный возраст с ощущением, что дальше будет только хуже.
—
ССОРА?
Он ел вяло, не торопясь, глядя в тарелку. Она сидела напротив него, подперев подбородок рукой.
— Что же ты так похудел, сынок?
— Да нормально, мама. Сбросил немного жирок.
— Ничего. Я тебя откормлю.
Он расспрашивал об одноклассниках. Оказалось, в селе никого не осталось. Связь он поддерживал только с одним, с Амиром, который служил где-то на Урале.
— А у тебя, как, мама, дела?
Она вздохнула.
— Ой! Хоть уходи. Никакого моего терпения не хватает.
Она принялась жаловать на детей, бестолковых, глупых, на их родителей, которые пьют, матерятся и не занимаются воспитанием, на учителей, которые ничему не могут научить, на работников столовой, которые бессовестно воруют, на техничек, которые развели по школе грязь, на соседа, который до поздней ночи громыхает в гараже.
— Ты, мама, в своём репертуаре.
Она замолчала, посмотрела на него, резко отодвинула от себя сахарницу.
— Ты о чём?
— Да о том, что все вокруг тебя плохие.
— Я не говорила, что плохие.
— Ну, как же не говорила, когда ты сейчас всех ругала.
— Ну, потому что это действительно так.
— Что так, мама?
— Ну, вот они такие. А я не могу молчать. Ты же знаешь, что я всегда говорю правду. А людям это не нравится. А я не могу подстраиваться под каждого, лебезить. Я говорю правду. И меня за это не любят.
— Это ты, мама, всех не любишь. Все у тебя плохие. Ты ни в одном человеке не видишь его достоинств. Только плохое.
Она беззвучно шевелила губами. Неужели это её Юра? Может быть, его подменили? Он никогда не смел перечить ей, сказать что-то неприятное. И вдруг выдаёт такое!
— Юра, что с тобой?
— А что со мной?
— Ты говоришь такое мне, своей матери.
— Прости, мама! Я не хотел тебя обидеть. Не знаю, что на меня нашло.
Она заплакала.
— Ты же у меня один. У меня никого нет, кроме тебя. Я живу лишь ради тебя. Тянусь из последних сил. Я же себе уже который год ничего не покупаю. У меня вон с сапог зимних краска облезла. А я всё откладываю. Ладно! Ещё зиму прохожу. Лучше Юрочке лишнюю копеечку пошлю.
— Мама! Я же тебя просил не присылать мне денег. Мне стипендии хватает.
— Да вижу я, как хватает. Вон как похудел!
— Ну, это нормально. А знаешь, мама, я решил найти его и встретиться с ним.
Она насторожилась и напряглась. Она уже догадалась, о ком он говорит, но всё-таки спросила:
— Его — это кого?
— Отца.
Она сжала кулаки. Тяжело задышала. Посмотрела на Юру так, как будто он плюнул в её тарелку.
— Юра! Я тебе уже говорила об этом, что никакого отца у тебя нет.
— Ну, мам! Так же не бывает. Если я есть, значит, у меня был отец.
Она стукнула кулаком по столу.
— Не перебивай, мать! Молчи, когда я говорю! Он последний подонок. Всё! Его для нас нет. Если ты встретишься с ним, я прокляну тебя. Зачем тебе с ним встречаться? Зачем? Денег попросить? Так он всё равно ничего тебе не даст. За столько лет он не пожелал встретиться с тобой, не позвонил, не написал. Высылает лишь жалкие копейки. Потому что он жадный, потому что он сволочь, потому что он ушёл к другой бабе, и у него там дети, которых он считает родными. А тебя не считает своим сыном. И ты хочешь встретиться с ним?
— Мам! Мам! Всё! Я…это… это была глупость. Я не буду его искать. Конечно, он для меня никто. Всё! Всё! Мама! Не плачь! Я дурак.
Вот так начался его первый день каникул дома. И этот неприятный разговор изменил отношение матери к нему. Она иначе глядела на него, не так, как раньше. Так глядят на незнакомого человека, стараясь понять, кто перед вами. Из дома он почти не выходил. Да и куда идти? Друзей у него не было. Но всё-таки как-то решил прогуляться по деревне просто так. Не сидеть же ему все дни в четырёх станах? А потом позднее обнаружил, что мама шарилась в его вещах. Ну, ладно там, одежду посмотреть. Но и в его записях. А это были не только конспекты лекций, но и его дневник, где он писал не только о том, что происходило с ним и вокруг него, но и свои мысли о прочитанном, вообще о жизни. И порой делал откровенные записи, которые никак не были предназначены для маминых глаз. Было такое ощущение, что за тобой подглядывали, когда ты стоял голым и был уверен, что тебя никто не видит.
«А ведь мне даже жениться нельзя, — подумал он. — Ведь мама никого не примет рядом со мной. Мою жену она будет ненавидеть всеми фибрами души, потому что она не может допустить, что кто-то имеет право на её сыночка».
Это открытие ещё больше омрачило его пребывание в родном доме.
Школа, где работала мама, была через дорогу. Он решил сходить. Зашёл к маме в библиотеку. На перемене пошёл на второй этаж. Учителя узнавали его, громко восклицали и все говорили, как он похудел. Кто-то из учеников узнавал и кричал приветственное.
«А ведь мне нравилось учиться в школе. Вот были же вечные студенты, а почему не быть вечному школяру? Я боюсь окончания университета. Что тогда? Какая она самостоятельная жизнь? Я ничего не умею. Я совершенно не приспособлен, не приготовлен к ней». Ему стало страшно.
—
ДЕПРЕССИЯ?
Уезжал он из дома с противоречивыми чувствами. Он понимал, что мать не простит ему той обиды, которую он нанёс ей в первый день. Он не возвращался больше к этой теме, но чувствовал, что он не прощён. И его дерзость глубоко ранила мать. Она поняла, что сын вышел из-под её контроля и не желает жить по её установлениям. Правда, она сдерживалась от обычных разговоров-обвинений работников школы, соседей или односельчан, чувствуя, что это ему неприятно. Но ей хотелось выплеснуть свои чувства и приходилось сдерживать это желание.
Он понимал, что между ним и матерью трещина, что прежние отношения уже невозможны. И в то же время он ждал с нетерпением, когда закончатся эти летние каникулы. Деревня стала ему чужда. И не считая родного дома и матери, здесь для него не оставалось ничего близкого и дорогого.
Но и начало нового учебного года не обрадовало его. Не было обычного прилива сил, рвения.
Он к своему удивлению почувствовал, что испытывает на занятиях скуку и даже раздражение. И в голове его, как червяк, постоянно ворочался вопрос: зачем всё это? Почему я должен всё это знать? Слушая лекции по психологии, он думал о том, как далека эта женщина, специалист по психологии от реальной жизни. Какие там методы, подходы, тонкости, сложности? Их учитель физкультуры Иван Васильевич ничего этого не знал, хотя заочно закончил пед, но, вероятно, по большей части посещению лекций предпочитал посещение пивбара. Так вот, когда он глянет из-под бровей и рявкнет, то у всех поджилки затрясутся. Это и была вся его психология. А те, кто пытались бла-бла да всякими психологическими приёмами и закидонами, получали непослушную и не подчиняющуюся их воле массу.
А методика — это вообще бред, наукообразное пустозвонство. Те, кто писали эти труды по методике, наверно, ни одного дня не работали в школе.
И не нужны учителям вот эти заоблачные академические теории. Вы дайте ему простую методичку на одну страницу из десяти пунктов, простую как дважды два четыре. Как зайти в класс, как глянуть на учеников, чтобы они затихли и не дёргались, и молчали, как рыбы об лёд все сорок пять минут, и им бы даже в голову не пришло достать телефон и топать там гонки или стрелялку. Вот это волнует учителя-практика, который впервые зайдёт в класс.
Философия…Здесь ждало его ещё большее разочарование. Он со школьных лет считал философию вершиной человеческого познания, которая открывает человеку дали и показывает мир таким, каким он есть. А оказалось, что это скучная, совершенно далёкая от человеческих потребностей материя, от которой нет никакого практического толка и которая не отвечает на главный вопрос: а для чего всё это? Для чего мы живём?
Он даже физически ослаб. И не гулял уже по парку, не ходил на выставки, не посещал народного университета. Он приходил с лекций и бросался на свою низкую кровать и ему ничего не хотелось. Мысль о том, что нужно готовиться к семинару, приводила его в отчаянье. Он поднимался, кое-как конспектировал какую-нибудь статью и на этом заканчивал подготовку. И на семинарах он уже не блистал, не задавал вопросов, глаза его не блестели. Ему всё было скучно, противно и не нужно. И он даже подумывал о том, а не бросить ли ему эту богадельню. И удерживало его только одно: а куда тогда. Грузчиком на рынок? Ну, отнесёт он два мешка и упадёт, ведь он никогда физическим трудом не изнурял себя. Уехать в деревню под мамино крыло? Нет уж! Лучше уже сразу, как Анна Каренина под поезд.
Окружающие не могли не заметить эту перемену в нём. Его сосед по комнате Серёга как-то стал тормошить его.
— Ну, чего ты, Юрик, такой? Я знаю два прекрасных средства от депрессии: это бухло и тёлки. Но тебе это не подходит. Спиртное ты не употребляешь и к девчонкам, смотрю, у тебя интереса нет.
Юра сел на кровать.
— А знаешь, Серёга! А давай!
— Чего давай?
— Давай с бухла начнём!
— Во! Это молодец! Красавчик! Так я сейчас сгоняю в магаз. Только это, Юрик, у меня с баблом напряг, то есть совсем голяк.
— Возьми там в куртке в кармане сколько надо.
Серёга возвратился радостный и возбуждённый.
— Знаешь, водяру на стал брать. Для начинающего это уже перебор. Взял портвейну. Ну, погнали!
Он налил себе стакан с горочкой, Юре полстакана.
— Это для разгона.
Юра долго смотрел на эту тёмную дурно пахнущую жидкость. А вдруг поможет? Была не была!
Он в несколько глотков выпил. И стал ждать.
Сначала внизу живота зажгло, потом он почувствовал, как внутри его всё сжимается, начались спазмы. Он бросился в туалет. Хорошо, успел добежать. Было такое ощущение, что вместе с блевотиной вылезут и кишки.
— Дааа! — проговорил Серёга. — У тебя организм совершенно не настроен на бухло. Будем продолжать?
Юра упал на кровать и повернулся к стене.
Как-то на перемене к нему подошла Зина Овчинникова, староста их группы.
— Юра! Что с тобой? Ты не болеешь?
— Всё нормально. Я здоров.
— Да где же здоров? У тебя чёрные круги под глазами. Сходи в больницу, проверься! На тебя же страшно смотреть.
Он кивнул, попробовал улыбнуться, лишь бы отстала от него. И чего вы суетитесь, бегаете, дёргаете друг друга? К чему вся эта возня? Ну, закончите вы этот долбанный университете. И что? Кто в школу, кто консультантом в магазин, кто клерком в какую-нибудь компанию. Семья, дети, ипотека, а потом старость, болезни. И всё! В ящик. Вот животное живёт по инстинкту, биоритму, заложенному в нём природой. Развивается. Продолжает потомство. И живёт, ну, как бы на рефлексах. Нет! Ему, человеку, ещё что-то подай! А что он не знает. И никто ему об этом не скажет.
Вечером он вдруг засобирался.
— Ты куда, Юрик?
— Прогуляюсь! Подышу свежим воздухом.
— А сумку-то зачем берёшь?
Он махнул рукой и ничего не сказал.
Он брёл по парку. Опавшая листва хрустела под ногами. Он зашёл вглубь парка. Ни души. Перед ним была осина, старая и сучковатая.
«Как символично!» — усмехнулся он. И отстегнул ремень от сумки.

2 — 8 декабря 2025