Котёнок

Он болен. Это проблемы с головой. Челюсть сводит от крепкого удара бабули. Женька падает. Девятилетний мальчонка, всегда бывший худым и не способным тягаться с НЕЙ… Он даже не пикнул, слез не было.

За что он был наказан? За глупость. За принесённую домой горстку конфет, подаренную лучшим другом, Вадиком.

Татьяна Петровна, шестидесятилетняя грозная женщина — умная, работящая, каждое воскресенье проводившая в храме. Ее боялись, ей сочувствовали. Судьба у нее не сладка. В одиночку внука растила, но мальчонка одет, обут, все кружки посещает, учится отлично. Герой, а не женщина.

Муж-алкаш скончался, еще когда Женька годовалым карапузом был. Женьку он любил. А ее — нет. Всю молодость над ней издевались. И он, и вся его семейка… Каких только слухов не распускали. Муж — алкаш, брат — алкаш, сын — алкаш. Дочь — дурочка, которая поверила в любовь, с врождёнными отклонениями. Все всегда на ней. На женские плечи легла задача тащить на себе все: и хозяйство, и мужа, и работу, и детей. В ее время был дефицит, семью прокормить было почти невозможно. Как она только их всех пережила…

Трясло. Годы изменили ее. Она, маленькая старушка ростом полтора метра, в кепке, с голубыми глазками, с опущенными вниз уголками губ. Все ее шпыняли, все использовали. И она хранила в себе обиду на весь мир.

В ней жил ненасытный зверь, который, едва учуяв слабость, поглотил бы жертву целиком и не жуя. Но никто и никогда не видел этого зверя. Кроме внучка. Он видел, как ее лицо искажается после разговора с заведующей или соседями. Она не любила никого, все были в той или иной мере виноваты перед ней, даже если не знали или не помнили этого.

Периодически котята, щенки или цыплята, принесённые в дом, умирали. То под ногами крутились, то тявкали громко. А у нее от жизни непростой с нервами не все в порядке. Потому зверята то улетали в стенку, то их с силой сжимали, то попадали под захлопывающуюся дверь. Ребенок часто слышал хруст костей в руках бабушки. Потом она поплачет, покается батюшке, пару дней будет ужасаться, какая же она черствая… Но потом все повторится. Казалось, бабушка одна, но в ней жили две разные личности. В один момент — ласковая и беспокоющаяся, а в другой… А в другой на руках Женьки часто виднелись противные синяки.

Бабушка видела с окна, как они играли, представляя себя героями мультфильма, который в тайне от НЕЕ смотрели дома у Вадика. Как Женька расплакался, когда снежок попал ему в лицо. Как Вадик утешал его, целуя в лоб и отряхивая. Одного этого хватило бы Женьке, чтобы получить хорошую трепку за бабское поведение.

Она ненавидела Вадика, его семью. Молодая семейная пара, переехавшая из города. Дома у них были конфеты, которыми они угощали ее внука. Он смотрел с их сынком американскую дрянь по телевизору, которая, по её мнению, была нацелена лишь на уничтожение человечества. Какое счастье: ряженые уродцы и педики пляшут под музыку и получают все просто так. Вся их семейка, как и эта отрава в цветастой упаковке, на ее взгляд была приторной и липкой. Мерзость. В лицо улыбалась, приглашала в гости, но едва отворачивалась — руки трясло от ярости неудержимой. Озлобленная.

Однако потом… Вадик достал из кармана горстку конфет. Шоколадные, точно вкусные. Такие можно было купить только в городе, где работал папа мальчика. Оба повернулись, похоже, услышали, как Вадю мама зовет… А Женя… Женя потянулся и радостно обнял друга, одарив того поцелуем в щечку, как целовали друг друга Лерка, сестра Вадима, и Юлька, ее подружка, при прощании.

Татьяна Петровна стискивает зубы, глаза мгновенно звереют. Педик. Не должен пацан целовать или обнимать другого пацана. Не должен пацан быть слабым и ныть. Не должен. Вадик убегает.

Женька улыбается, бежит в дом. Он снимает валенки, полные снега, снимает штаны и все под ними. Куртка упала на пол к шапке и варежкам, мокрым от снега. Добрая щербатая улыбка сияла на личике Жени. Он вбежал в зал в одной футболке и домашних шортах, прямо поверх которых с утра надевал зимнее обмундирование.

— Чай горячий?

Но ответа не последовало. Конфеты в ярких фантиках с размаху сыплются на пол, а ребенок отлетает к стене, так что в глазах темнеет. Она чувствует, как в груди клокочет, мурлычет что-то, радуясь своей силе. Стоит взять его за горло и немного надавить, и хрупкие косточки поддадутся, ломаясь в хватке женщины.

Бабушка одним жестким движением хватает его за шиворот, словно котенка, и тащит вперед, рыча сквозь зубы, не по-человечьи, по-звериному.
— Убью, скотина!
Босые ноги немеют, шагая по снегу. Его тащат через небольшую лесополосу, лишь чудом в ноги не воткнулась ветка или железка, спрятанные под снегом.
— Убью, сука! Педик, бесовщина!

Его с силой толкают на лед и, словно нашкодившего котенка, макают носом в прорубь, где пару недель назад, на крещение, окунались все, даже его бабушка. Тогда он побоялся и получил подзатыльник, но так и не окунулся. Он, замерзший, дрожащий, пытается сопротивляться. Но сильные руки, закалённые годами тяжелого труда, не отпускают. Нос жжет от ледяной воды, попавшей в ноздри. Он жмурится, пытается вырваться. Тут же его с силой швыряют в воду.

Руки женщины дрожат — не от злости, от звериной ненависти. Она держит его за шиворот, крепко. Тельце наполовину уходит под воду: она не намеревается утопить, она желает наказать. Он дергается, хватается за ее руку, надеясь высвободиться. Но не может. Слабый. Что он может сделать против рук, которые могли переломить шею цыпленка или швырнуть щенка с такой силой, что бедолага скончался бы в муках.

Она на секунду ослабила хватку, чтобы перехватить и вытащить шкодника на поверхность. Но быстрое течение не прощает даже малейших ошибок. Он мгновенно уходит под лед.

Воздуха не хватает, хрупкая грудь двигается в панической имитации дыхания. Но рот открыть он боится. Вдохнуть — тоже. Тело не слушается. Барахтается, хаотично двигая телом в попытке плыть. Холод жжет конечности. Он прижимается ко льду, где должен быть воздух, но того так мало, что он набирает полный рот воды.

Холодно.
Легкие колет.
Горячие слезы растворяются в литрах ледяной воды.