Мы проснулись
Даниэла Дарк Возрастные ограничения 16+
Золотая пыльца лениво танцевала в солнечных лучах, медленно оседая на паркете. В углу замер старый деревянный коник; солнечный зайчик дрожал на его облупившемся боку, замирая в нарисованном глазу. Для неё тогда не существовало ни смерти, ни фальшивых сплетен, ни тяжести выбора. Мир казался огромным, налитым соком яблоком, которое созрело точно в срок. Она ловила ладонями лето, смеялась в лицо теплому ветру, а сверчки в густой траве заводили свои невидимые скрипки специально для неё. Вся вселенная тогда умещалась в перламутровой пуговице, в тонкой полоске света на обоях и в бесконечно родном запахе маминого мягкого рукава.
Вечер пришел тихо, принеся с собой аромат парного молока и подсушенной лаванды. Уютная, сонная нега обволакивала комнату, заставляя тени удлиняться и мягко обнимать углы. Одеяло, похожее на тяжелое белое облако, бережно согревало худой бок. Она засыпала, чистая и прозрачная, как нетронутый январский снег, под мерное, гипнотическое тиканье старых ходиков: «цок-цок, цок-цок…»
А потом началось…
За окном разом оборвался хор сверчков. Тишина стала липкой и плотной, как сырая вата. Её разорвал скрип половицы — не случайный, а тяжелый, с отчетливым скрежетом сухой кости. Из угла, где в густой тени затаился забытый с утра сундук, начало вылезать Нечто. Существо, которое никто и никогда не звал в этот теплый, пахнущий детством дом. Вместо пальцев у него были длинные, желтоватые когти, вместо дыхания — глухой, ритмичный стук где-то глубоко в пустой грудине.
Черная, бесформенная тень медленно нависла над белой кроватью. Кожа существа лопалась с сухим треском, обнажая серую плоть, похожую на ветхий, изъеденный червями пергамент. От него пахло сырым подвалом, застоявшейся могильной гнилью и чем-то безнадежно, древне мертвым. Оно смотрело на неё, вкладывая в её расслабленные детские зрачки свой холодный, стальной орнамент.
Из десен, с хлюпаньем разрывая черную плоть, прорезались острые, неровные клыки. Тонкие, как сухие спицы, ножки вонзились в мягкую перину, а копыта с противным скрежетом — железом по эмали — прошлись по спинке кроватки. Маленький острый рог медленно, почти нежно процарапал ночную тишь у самого её лба. Черт улыбнулся, обнажая гниль, и по-хозяйски коснулся её виска своим шершавым, обжигающе холодным языком.
— Теперь ты — это я, — выдохнул он ей прямо в губы, вдыхая последнее детское тепло. — Спи. Мы проснулись.
— Эпилог
Мы все — эта девочка. Мы спим в своих золотых колыбелях из планов, надежд и «важных дел», не замечая, как под кроватью жиреет наш собственный бес. Взрослость — это не цифры в документах. Это страшный момент, когда ты понимаешь: чудовище больше не прячется в темном шкафу. Оно проросло сквозь тебя. Оно украло твоё лицо, твой чистый смех и твоё право на свет.
Изнанка момента — это когда ты, наконец, открываешь глаза и видишь в зеркале не себя, а того самого зверя с тонкими ножками, которого ты послушно кормишь своей душой каждый чертов день. Чтобы не стать случайным прохожим в собственной жизни, иногда нужно встретиться со своим чертом лицом к лицу. И признать в нем себя.
Вечер пришел тихо, принеся с собой аромат парного молока и подсушенной лаванды. Уютная, сонная нега обволакивала комнату, заставляя тени удлиняться и мягко обнимать углы. Одеяло, похожее на тяжелое белое облако, бережно согревало худой бок. Она засыпала, чистая и прозрачная, как нетронутый январский снег, под мерное, гипнотическое тиканье старых ходиков: «цок-цок, цок-цок…»
А потом началось…
За окном разом оборвался хор сверчков. Тишина стала липкой и плотной, как сырая вата. Её разорвал скрип половицы — не случайный, а тяжелый, с отчетливым скрежетом сухой кости. Из угла, где в густой тени затаился забытый с утра сундук, начало вылезать Нечто. Существо, которое никто и никогда не звал в этот теплый, пахнущий детством дом. Вместо пальцев у него были длинные, желтоватые когти, вместо дыхания — глухой, ритмичный стук где-то глубоко в пустой грудине.
Черная, бесформенная тень медленно нависла над белой кроватью. Кожа существа лопалась с сухим треском, обнажая серую плоть, похожую на ветхий, изъеденный червями пергамент. От него пахло сырым подвалом, застоявшейся могильной гнилью и чем-то безнадежно, древне мертвым. Оно смотрело на неё, вкладывая в её расслабленные детские зрачки свой холодный, стальной орнамент.
Из десен, с хлюпаньем разрывая черную плоть, прорезались острые, неровные клыки. Тонкие, как сухие спицы, ножки вонзились в мягкую перину, а копыта с противным скрежетом — железом по эмали — прошлись по спинке кроватки. Маленький острый рог медленно, почти нежно процарапал ночную тишь у самого её лба. Черт улыбнулся, обнажая гниль, и по-хозяйски коснулся её виска своим шершавым, обжигающе холодным языком.
— Теперь ты — это я, — выдохнул он ей прямо в губы, вдыхая последнее детское тепло. — Спи. Мы проснулись.
— Эпилог
Мы все — эта девочка. Мы спим в своих золотых колыбелях из планов, надежд и «важных дел», не замечая, как под кроватью жиреет наш собственный бес. Взрослость — это не цифры в документах. Это страшный момент, когда ты понимаешь: чудовище больше не прячется в темном шкафу. Оно проросло сквозь тебя. Оно украло твоё лицо, твой чистый смех и твоё право на свет.
Изнанка момента — это когда ты, наконец, открываешь глаза и видишь в зеркале не себя, а того самого зверя с тонкими ножками, которого ты послушно кормишь своей душой каждый чертов день. Чтобы не стать случайным прохожим в собственной жизни, иногда нужно встретиться со своим чертом лицом к лицу. И признать в нем себя.
Рецензии и комментарии 0