Позеленевший

Голуби ходили по карнизу, шурша лапами, в ожидании корма, который обычно выкидывала через окно пожилая соседка снизу. Каждое утро она избавлялась таким образом от черствого хлеба и объедков, залежавшихся в холодильнике. Вообще-то она хотела кормить котов, но голуби днем, и крысы ночью не гнушались остатками и уже давно привыкли к этому ритуалу, чем беспокоили некоторых жильцов. Дворник всегда убирал эту кучку, когда доходил до нашего двора, но сизые птицы, не требовательные к качеству еды, несли постоянный караул на карнизах близлежащих зданий. Их было заметно больше в нашем дворе, чем в соседних, на сколько я мог видеть. Разбуженный теплом солнца, я слушал это шуршание и испытывал жажду. Ужасно хотелось насытить влагой каждую клетку тела, особенно с учетом того, что последний «прием» был позавчера, а на дворе была поздняя весна и солнечный жар теперь заставлял меня усиленно потеть.
Полтора суток минул с того момента, как Тамара Егоровна, моя хозяйка, разлучила меня с братом, рассадив нас по разным горшкам, и теперь мы стояли рядом и испытывали неотвратимо нарастающее чувство утраты и одиночества. Едва соприкасаясь листами, мы внимали последним часам жизни вместе, ведь меня должны были отнести в школу, где Тамара Егоровна работала учителем. Пару дней назад в этой квартире раздался телефонный звонок, после которого последовал разговор о работе, перетекший в обсуждение неформальных тем, сплетен об учениках и директоре и, в конечном итоге, о комнатном цветоводстве. Боль и ужас, которую я испытал, когда услышал новость о том, что у Тамары Егоровны есть «детка» цветка, которой она готова поделиться с подругой, не сравнится даже с моментом, когда меня оголили от покрова земли и варварскими тычками кухонной вилки стали разделять мою и брата корневые системы. Впрочем, у нас она была одна на двоих, и потому это было еще больнее, чем могло показаться сначала.
Солнце пекло все сильней, и я чувствовал, как против моей воли края листьев немного скручиваются к центру от обезвоживания. Я заглянул в небольшую щель между лопастями жалюзи, чтобы посмотреть на часы и то, что я увидел вызвало одновременно небольшую радость и отчаяние, ведь до сигнала будильника оставалась минута, а это значит, что скоро меня польют, затем, завернув в пакет, навсегда разлучат с этим местом и моим братом. «Увидимся ли мы еще когда-нибудь?» — подумалось мне. Волнуют ли людей такие мысли после пересадки растений? Опыт моей жизни, говорил о том, что ни капли, но, не смотря на неотвратимо придавившее меня принятие рока, я ощутил в самой своей нежной сердцевине надежду.
Раздалось ритмичное нарастающее пищание будильника, остановленное одиноко севшей в кровати Тамарой Егоровной. Зевнув и протерев глаза пальцами одной руки, она обозначила начало нового дня. После, оставаясь как есть в пижаме, состоящей из брюк и легкой рубашки, она направилась в ванную, где принялась умываться и чистить зубы. Ее короткая стрижка с химической завивкой была сильно примята с правой стороны и походила на полушарие с торчащими кое-где, как сухие ветки, кудрями. На лице ее особенно эффектно выделялось все, что имело красные и оранжевые оттенки, поэтому можно было предположить, что в юности она была рыжей. Теперь же ее волосы были окрашены в темно бордовый цвет.
Я услышал (так как уже не мог увидеть), что, закончив умываться, она направилась в сторону кухни, задержавшись у двери во вторую комнату, в которой жил Михаил, ее сын, и, убедившись, что он тоже проснулся, спокойно направилась дальше. За годы, я научился определять по шагам ее настроение. Абсолютно неуловимые для рационального объяснения моменты всегда точно сообщали о том, что на работе было тяжелое собрание с родителями учеников, или что удалось очень выгодно купить парфюмерию через подругу, занимающуюся сетевыми продажами. В некоторые дни недели она возвращалась домой необычайно счастливой и возбужденной и, как потом оказалось, это происходило от одиночества. На 55 году ее жизни это состояние было константой, и поэтому, когда дважды в неделю были уроки у 9 «Б», ей удавалось развеять удушающе предсказуемую рутину общения на темы покупок, цен и оценок, и поговорить о действительно важном. Темы она, в основном, черпала из телепередач, под которые вечерам проверяла тетради с сочинениями и диктантами. Маленький телевизор на кухне беспрерывно сообщал удивительные вещи от лиц экспертов и очевидцев, заставляя иногда полностью отвлечься от работы. Покончив с тетрадями, Тамара Егоровна принималась за домашние дела, стараясь не беспокоить Михаила, который занимался в своей комнате. Напевая под нос мелодию, она мыла пол, затирая тряпкой упавшие с головы капли пота. На носу были выпускные экзамены и не хотелось, чтобы какая-то мелочь помешала подготовке. Кроме них двоих в квартире больше никто не жил.
Ступая тревожно, не до конца сухими ногами после душа, она оказалась на кухне и принялась готовить завтрак. Разбила несколько яиц и со звоном взболтала их вилкой, после чего вылила содержимое тарелки в сковороду и принялась доставать что-то из холодильника. Глухо хлопнув несколько раз дверцей, она снова подошла к двери Михаила и позвала его, после чего вернулась и, судя по звуку разложила завтрак по двум тарелкам. Солнце пекло все сильней и я, глядя на своего брата, сожалел о том, что это мое последнее утро среди всей этой привычной за годы рутины. Я уверен, если бы нам было чем говорить, мы бы сказали много слов, описывающих нашу горечь от взаимной утраты. Но увы, мы были немы и потому лишь многозначительно держали бесконечную паузу.
Михаил вышел из комнаты и пошел сразу на кухню, где уселся на свободный стул и принялся есть. По памяти могу сказать, что в отличие от матери, вид его был без намека на бледность, а в волосах зияли, но сто процентов натуральные туннели темных кудрей, еще более черные в сердцевине. Отца своего он не помнил, а его мать не особо распространялась на эту тему. Складывалось впечатление, будто бы он вполне мог самозародиться в этом доме по одному из средневековых рецептов от большой любви или по мановению силы воли демиурга. Он учился в той же школе, в которой преподавала Тамара Егоровна и совсем скоро ему предстояли выпускные экзамены и поступление в институт. В какой? Если честно, то я понятия не имел, я же цветок, но у меня сложилось впечатление, что и сам Михаил тоже. Он часто останавливался со взглядом, устремленным в окно, когда бывал в спальне Тамары Егоровны, и подолгу смотрел. Там редко происходило что-то значительное, чтобы могло требовать такого тщательного изучения и потому, было очевидно, что дело кроется не в происходящем снаружи. Когда мне удавалось заглянуть ему в глаза, то сквозь них, помимо отсвета действительности, я видел зверя. Но не какого-то ужасного и свирепого волка или медведя, а оленя. Слившийся с подлеском из кустарника и опавших листьев, он подслеповато озирался в поисках опасности, нюхал воздух и, внезапно, услышав резкий звук, оборачивался, уходил и пропадал за дверью. Вот так, во избежание случайных наблюдателей, он искал свой путь в жизни бродя по расстилавшемуся перед ним пространству выбора. Судьба, однако, чрезмерно усердствуя в предопределенности, невольно превращала открытый дол в зоопарковую клетку с искусственным рвом, замаскированным под горную речку. Уперевшись, бывало, в него, он смиренно склонял голову и пил прохладную сладкую воду самоутешения, не в силах вообразить, что скрывается по другую сторону.
Я слушал, как они завтракали и пытался вообразить какой на вкус омлет. Периодически кто-то из них вставал и выкидывал легкий мусор или наливал горячую воду из чайника и, судя по всему, все приближалось к концу, поэтому, когда Михаил хотел уже уйти, его остановила мать:
— Когда у тебя заканчивается последний урок?
— Эм, в 12:45 кажется.
— После уроков зайди ко мне в класс, я закончу занятия и потом вместе пойдем домой.
— Это обязательно? Сидеть мне на уроке с младшеклассниками? – робко поинтересовался Михаил.
Внезапно все звуки с кухни будто поглотил вакуум, я даже смог услышать свой, едва различимый, хруст, издаваемый при постоянном росте. Затем Тамара Егоровна как-то особенно звонко поставила кружку с кофе на стол.
— Хорошо, как тебе угодно, но я рассчитывала, что ты поможешь привести класс в порядок, ведь это и мой последний урок.
-А как же дежурные?
Послышался небольшой вздох, шаги и включилась вода в раковине, затем Михаил продолжал:
— Ладно, я дождусь.
Вчера он опоздал по неизвестно какой причине, и его мать, не переставая смотреть телевизор, отрешенно прослушала выпуск новостей, затем принялась переключать передачи в поисках подходящей и, не найдя таковую, откинула пульт в сторону и ушла на кухню, где просидела час, периодически заваривая растворимый кофе. За окном тогда был теплый весенний вечер с розово-желтым горизонтом, на фоне которого не единожды пролетали, иногда ударяясь в мое стекло, заплутавшие майские жуки. Я смотрел на все это и был уверен, что ничего плохого не может сейчас произойти. Миша был совершенно точно не из тех, кто прогуливает школу или сбегает из дома, а потом пьет украденное из магазина пиво на теплотрассе. Я не помню ни одного раза, чтобы на него кто-то пожаловался. Когда он вернулся, как я и предполагал, в полном порядке, то его мать на эмоциях устроила скандал. Голос ее такой сильный, что от его звука я невольно содрогался, как и все прочее в доме. Это безусловно талант, который увы не был реализован должным образом в ее жизни. Еще спустя час, когда она была одна в своей комнате, я заметил, как изменилось ее лицо, относительно того, каким было до этого. Опущенное немного к низу, с едва вздрагивающими в попытках собраться плотнее губами и немного зудящими, потому часто протираемыми пальцами, уголками глаз, оно имело раздосадованно-тоскливое выражение.
После завтрака, окончательно собравшись, Тамара Егоровна взяла два пакета и принялась упаковывать меня и моего брата, так и не полив нас, от чего моя надежда получила неожиданную подпитку. Полагая, что возьмут меня одного, я уже успел смириться с тем, что проведу остаток жизни в совершенно чужом доме, развлекая своим видом совершенно чужую хозяйку, но данный поворот говорил о том, что, как минимум в школу мы попадем вместе. О дальнейшем я пока предпочитал не думать. «Сколько бы слов я хотел сказать своему брату, если бы у меня был рот» — подумалось мне, когда черный непрозрачный пакет скрыл основание моего стебля, на время ослепив меня. Я практически никогда не путешествовал, и вот теперь в этой короткой и трагической прогулке был лишен возможности обозреть мир хоть с какой-нибудь еще стороны. Разве что сейчас было гораздо больше свежего ветра, несущего в себе больше запахов и влаги.
На входе у школьников проверяли чистоту сменной обуви, я это понял по тому, как одного из них, не слишком удачливого, отправили домой за чистой парой. Мы поднялись на третий этаж, и Тамара Егоровна открыла ключом кабинет, войдя первой и выпустив, уже собравшуюся перед ним группу учеников. Меня и моего брата поставили на деревянный стеллаж, затем, наконец освободив от пакетов, дали осмотреться. Это был кабинет, окрашенный в едва голубой цвет с зеленой доской и портретами писателей на стенах. На шкафах и стеллажах в противоположном от доски конце располагалось, помимо книг, много растений. До полудня мы с братом были невольными участниками учебного процесса и мне подумалось, что я бы не выдержал быть здесь до конца жизни, так как постоянные объяснения и ответы постоянно сбивали меня с хода моих собственных мыслей и до окна здесь было далеко, потому приходилось довольствоваться лишь видом на верхушки деревьев.
Наконец наступил последний урок, на который, как и было оговорено явился Михаил, усевшись на самую заднюю парту. Шумный поначалу девятый класс затих, когда Тамара Егоровна вошла в класс. Она властно уселась за стол, положив перед собой стопку тонких зеленых тетрадок.
— Какое было задание на сегодня?
Из раздавшегося в ответ хора голосов основным ответом был:
— Сочинение на тему: «Моя сказка».
— Да, — взяв одну тетрадь из стопки и послюнявив палец она продолжила. – Я хотела бы зачитать одно сочинение.
Она бросила взгляд в левый от себя угол на первую парту в ряду. За ней сидело два ученика, которые тут же взглянули в ответ.
— Воробьева Андрея, — сказала она, возвысив голос. — «Сказка о петухе, который в суп попал».
Это был худощавый школьник в едва полосатом пиджаке и брюках с совершенно не подходящими под общий стиль старомодными изношенными кроссовками на ногах, которые он теперь скрестил под стулом. На нем единственном из всего класса были прямоугольные очки из тонкой черной оправы, через которые он быстро оглядел повернувшиеся в его сторону лица учеников, отразивших на себе улыбки. Тамара Егоровна продолжала:
— Жил был петух среднего возраста — Петька, был он начальником над курами. Быт его состоял из рутинных дел домашней птицы, таких как: извещение двора о наступлении утра голосом, проявление равного, но достаточно внимания ко всем, без исключения курам на вверенном ему участке, а также охрана оного от посягательств незнакомцев. Традиционный быт этот обеспечивал ощущение Петькой своей важности в существующем порядке, а следовательно, и хорошее настроение. Иногда Петька правда задумывался о том, что было до него, о всеобщем дворовом начале, направлении его развития и том, что будет после его, Петькиной смерти, и приводил эту думу к вопросам: «Кто был до меня? Кто будет после меня? Почему?». Впрочем, это было скорее от безделья и носило развлекательный характер в перерыве от по-настоящему важных, ранее упомянутых дел. Но однажды, Петька услышал мельком из разговора хозяина, что где-то есть человек, который восхищается петушиным пением и, якобы даже, заслушивается им по вечерам, а если есть один такой человек, то непременно, в связи с большим количеством людей вообще, есть такие же ценители и неподалеку. Ощутил он невероятную потребность стать певцом и обрести дополнительный смысл своего существования, и заключил со своей собственной персоной мысленный договор о регулярных каждодневный тренировках по вокалу. Замысел осуществлялся Петькой в полном объеме. Во время пения часть его души отделялась, и отделенная обретала собственную мысль, жила и трепетала, и не хотела прекращать жить. Подтверждением этого была полная Петькина отрешенность и потеря счета времени. У его же хозяина было иное мнение по поводу происходившего, о котором, впрочем, наш герой не ведал. Состояло оно в том, что причиной появление особой голосистости со стороны петуха, а следовательно, и уменьшения времени, уделяемого непосредственным петушиным обязанностям, вызваны преклонным возрастом Петьки. Решение было стандартное, дающее ответы на все, занимавшие Петьку вопросы, разрешающее их одним взмахом топора. Конец.
Тамара Егоровна читала с выражением, ничуть не сбиваясь от тех моментов, когда в классе раздавался смех. Делая в такие моменты паузу, она окидывала класс взглядом и затем продолжала. А я чувствовал, что заражаюсь всеобщим смехом вопреки странному желанию не участвовать в этом и не быть слушателем, а уединиться в спокойствии, как мох, поросший на каменистом дне ручья. Закончив читать сочинение, она вновь обратилась к Андрею:
— В чем мораль твоей сказки?
— В том, что каждый должен заниматься своим делом. – все также собравшись отвечал Андрей.
— И что? Не надо пробовать заниматься чем-то еще, искать себя? – в классе послышалось заинтересованное шуршание.
Андрей молчал, повернув голову в сторону доски, Тамара Егоровна продолжала:
— А кто определяет кому каким делом заниматься?
— Сам человек. – тихо ответил Андрей спустя небольшую паузу.
Тамара Егоровна, удовлетворившись ответом, отложила сочинение и начала перебирать стопку с тетрадями.
— Сочинение сдали пять человек из всего класса, где остальные работы? Кислов?
— Не успел, можно сдать к следующему уроку? – встав ответил смуглый парень с короткой стрижкой
— Сысоева?
— Можно к следующему уроку? – робко сказала, прислонив руку ко рту обладательница фамилии.
— Так, ладно, все остальные к следующему уроку. – закончила Тамара Егоровна.
После завершения урока дежурные, среди которых был Андрей, принялись поднимать стулья и ставить вверх-тормашками на парты. Они усердно и размеренно выполняли свою работу, освобождая пол от препятствий, чтобы затем вымыть его дурно пахнущей тряпкой от накопившейся за пол дня пыли. Несмотря на то, что все еще была перемена, голосов из коридора не было слышно – по истечении последнего урока в школе осталась лишь горстка старшеклассников и учителя. Миша по просьбе матери принялся поливать цветы из бутылок с отстоявшейся зеленоватой водой. Он постепенно продвигался все ближе от дальнего, относительно меня, края, когда я услышал фразу, расщепляющей гнилью, мгновенно отравившую мое нутро. Тамара Егоровна попросила Андрея отнести моего брата в кабинет своей подруги на пятый этаж, а он послушно взял его и направился на выход. От едкого чувства отчаяния я совершенно потерял способность ощущать и не заметил, как уже подошедший Михаил щедро заливал меня водой из бутылки. В его взгляде, немного уставшем от прошедшего дня, я не смог ничего уловить. Он продолжал и продолжал лить воду, которую я так желал на протяжении дня, бесплодно пытаясь насытить ей пустоту внутри меня, что она начала переливаться через край, и грязной землянистой лужицей осталась на полке шкафа.
Тамара Егоровна, услышав уже падающие на пол капли, окликнула Михаила, что вырвало его и меня из забытья, затем подошла и встала рядом с немой готовностью разразиться криком, но сдержалась. Они с пол минуты, замерев, смотрели друг на друга, а затем я вдруг потерял опору. Ничего не успев понять, ощутил, как все внутри, скомканное внезапным страхом, перекатывалось из одного угла моей души в другой. После чего раздался холодный, слегка приглушенный треск, и наступил мрак.