Заместитель. Часть третья (Глава 3)

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

«В настоящее время внимание общественности приковано к трагичному событию, всколыхнувшему не только Беверли-Хиллз. Загадочная смерть тридцатисемилетнего Джима Фелкомба, основателя модельного агенства «Beauty House» в Нью-Йорке, вызывает огромные противоречивые дискуссии во всей Калифорнии.
Следователи по-прежнему сходятся во мнении, что речь идёт не иначе как о самоубийстве. Все улики, которыми располагает сейчас полиция, это подтверждают. Тем не менее, активно продолжаются допросы жителей Мелроз-Авеню. Один из них – итальянский кинорежиссёр Эрнесто Гаучиелли, заявил, что был хорошо знаком с мистером Фелкомбом и совершенно не имеет понятия, как могло такое произойти с ним. Наблюдавшиеся у мистера Гаучиелли сильные провалы в памяти позволили следствию прийти к заключению, что в день убийства или же самоубийства Фелкомба он находился в нетрезвом состоянии.
Напомним, что тело Джима было обнаружено возле старого, находящегося в ненадлежащем состоянии здания. Пожилая пара, проходившая мимо него ранним утром второго числа, сообщила газете подробности, касающиеся этого дома: бывшая ветеринарная клиника.
Споры вокруг дела не утихают. Главный аргумент противников официальной версии, среди которых и упомянутый ранее Гаучиелли – найдённый на затылке след, похожий на пулевое отверстие. Кроме того, странным выглядит и разбросанный на территории дома мусор из бака. Полиция не спешит опровергать данные доводы и считает необходимым рассматривать два возможных варианта событий».
Пораздумав чуть дольше над последними строками, о расхождениях во мнении, Мэттью свернул газету и двинулся далее по заполонённому Даунтауну Лос-Анджелеса. Что ж, по-любому ситуация складывается пока в его пользу: большинство верит, что произошло самоубийство. Самое главное, конечно же, в это верит полиция. А возражения и претензий всегда будут присутствовать, иначе расследование бы шло слишком просто, без длительных задержек и раздумий.
Но мистер Ристли столкнулся с новой, совершенно не поддающейся никакому объяснению загадкой: куда мог пропасть человек, совместно с которым он и задумал это поистине сложное предприятие?
С тех пор, как той ночью Салли спустилась к Роуд-стрит и скрылась из виду, Мэтт её не видел.
Трудно передать словами, в каком он пребывал смятении тогда. Телефонную будку, о которой она сказала, найти ему так и не удалось. Пришлось спрашивать у встречных прохожих, не видели ли они поблизости молодую женщину. Многие пожимали только плечами. Нашёлся, однако, один из них, кто видел садившуюся в такси девушку. По описанию Мэттью сразу определил, что она. Кроме того, проходивший рядом незнакомец услышал что-то про Квин-Плазу. Таким образом, мысль о похищении, которая до того явно напрашивалась, непременно была оставлена. Но это оказалось лишь началом всей головоломки, поскольку, приехав в отель, Мэттью выяснил, что Салли Ферранс съехала с гостиницы и просила не разглашать никому о том, почему и куда, собственно, она отправилась.
Определённо попахивало предательством. Неужели Салли, скрывшись, хотела тем самым переложить всё тяжкое бремя преступления на Мэтта? Или в этих внешне безрассудных действиях кроется куда более сложная игра?
Мистер Ристли опускал руки. В том числе потому, что не мог купить билет обратно в Нью-Йорк. Тогда весь его обман о двухмесячной командировке был бы раскрыт Кларой. Тут нужна достаточно убедительная причина, которую он так и не выдумал. Да и в целом, учитывая, что сейчас ведётся следствие, выезжать куда-либо небезопасно. Лучшим вариантом будет дождаться, пока дело приостановят, и сплетни утихнут. Конечно, мистер Ристли был более чем уверен: в список подозреваемых он никогда не войдёт, потому что свидетелей, которые могли бы подтвердить его регистрацию в Квин Плаза и присутствие в Мелроз-Авеню одновременно, попросту нет. У Салли, разумеется, риск есть. Нельзя исключать возможность того, что Гаучиелли вспомнит про неё.
Может, уже и вспомнил. В газетах об этом пока не говорили. В таком случае, её ход весьма предусмотрительный. Но это не даёт ответа на главный вопрос: для чего ей нужно было лгать мистеру Ристли? Значит, их общий замысел далёк от истинных намерений Салли.
Звонить ей Мэттью смысла не видел. После того случая полагаться на неё было невозможно. Рассчитывать оставалось лишь на собственные силы.
К пяти он уже находился в отеле, успев за это время изучить все свежие номера газет; никаких новых сведений о деле Фелкомба не появилось. С некоторым облегчением заказал плотный ужин, и после наверх, в свою комнату. Пока что «Квин Плаза» оставался для него единственным надёжным убежищем от проводимого расследования. Хотя все постояльцы давно осведомлены о гибели мистера Фелкомба, и развернувшаяся полемика вокруг этого события не давала Мэттью покоя, ни у кого, исходя из его наблюдений, не возникало подозрений в убийстве; все выражали согласие с позицией окружного шерифа, которую он озвучил вчера по телевидению: «Не похоже на убийство, однако поспешных выводов делать не будем».
Мистер Ристли не желал думать об этом больше. Салли – вот кто теперь в центре его внимания. Как следует трактовать её поступок? Что-то подсказывало ему, что она в Нью-Йорке. Конечно, подтвердить это можно только если выведать подробности у регистраторов. Похоже, в уме Мэтта родилась идея, от которой стоит отталкиваться при дальнейших действиях. С ней он готов был заснуть.
Лёг раньше обычного. Спустя некоторое время после того, как он сомкнул глаза, воображение начало рисовать мрачную, опустевшую улицу; город словно окутал густой туман, сквозь который едва проглядывали очертания домов.
«Он ничего не сможет нам сделать» — доносится сзади вкрадчивый голос.
Мистер Ристли оборачивается; возле фонарного столба – чёткий женский силуэт, лица не видно. Откинув чуть голову назад, к стене, она медленно подносит к губам сигарету. Мэтта как будто не замечает. Он же пытается что-то сказать ей, но не может: язык точно не шевелится. Неожиданно вблизи раздаётся шум заскрипевшей двери, и яркий свет ослепляет ему глаза. Он слышит чей-то сухой кашель, невнятную речь. Высокая тень человека с протянутой рукой приближается к Мэттью. Не задумываясь, он пытается достать револьвер, но не находит его.
«Это было убйиство! Джима убили!» — восклицал некто, тыча пальцем в обескураженного мистера Ристли.
В холодном поту пробудился он в своём номере; зловещее эхо прервал зазвонивший на письменном столе телефон.
«Вовремя» — Мэттью надел очки и поспешил поднять трубку.
— Да, слушаю вас.
— Мэтт… — по интонации он тут же пришёл к выводу, что Клара сильно встревожена. Больше того, находилась в глубоком потрясении.
— Всё в порядке? – не преминул спросить он, прислушиваясь к её тяжёлым вздохам.
Перед глазами снова мелькнул образ Салли. Не столь яркий, как во сне, но тем не менее.
— Ты, конечно, хочешь узнать, почему я так рано звоню, — продолжала судорожно Клара, иногда заикаясь, — мистер Ферранс…
Сделанная здесь пауза, многозначительная, заставила Мэтта всерьёз обеспокоиться. Он не смел ничего произнести.
— Сегодня утром шла на прогулку с Рикки, как обычно. Только было направилась к аллее, как садовник мистера Ферранса меня окликнул. Не знаете, говорит, куда пропал профессор. Естественно, не знала. «А я вот уже минут десять не могу достучаться до него». Вначале подумала, уехал куда-то. Если бы, — голос Клары дрогнул, — машина на месте. Стала стучать – никто не открывал. Тут я и поняла: что-то не так. Дверь, как оказалось, была открыта. Совершенно никого: ни Салли, ни её отца. Мистер Бёрнс пошёл проверять спальни, а меня что-то потянуло вниз, в подвал. Как будто, знаешь, всем сердцем чувствовала, что там… первое, что я заметила, спустившись – конверт, под дверью. Хотела было прочесть, но там был какой-то совершенно непонятный шифр. Уже это напугало меня. Я крикнула: «Мистер Ферранс?», но ответа не послышалось. Письмо спрятала. К тому моменту как раз пришёл Бёрнс. Дверь в кладовую заперта. Ключей не нашли. Пришлось взламывать замок: мистер Бёрнс управился быстро. Рикки до того уже догадывался, в чём дело: вбежал в кладовую и стал поскуливать. Потом зашли мы…
— И что же? – в нетерпении сказал Мэттью, призывая Клару довершить повествование.
— И увидели, что профессора в живых нет. На петле повис. А рядом, в углу, два аппарата стояло. Так мне стало ясно, что с их помощью зашифровал послание. И о чём он хотел сказать перед кончиной, уже, наверное, никогда не узнаем.
Мистер Ристли повернулся к окну. Мелкий дождь пошёл.
«Не спасли» — первая мысль, посетившая его тогда.
То, что сейчас довелось ему слышать от жены, окончательно загнало Мэтта в тупик. Всё лишилось какого-либо смысла.
— До сих пор не верю. Просто не знаю, что и думать. Страшный сон какой-то, — тихо молвила Клара.
— Ты показывала письмо мистеру Бёрнсу? – обратился к ней наконец Мэтт, тоже не желая верить в смерть профессора.
— Нет, не стала, — мотнула головой Клара, — Он побежал звонить в полицию, я и словом не обмолвилась о находке. Не хотела рисковать. Кто знает: может, мистер Ферранс и не хотел, чтобы письмо это попало в руки следователей. Там что-то очень секретное. Зачем ведь ему было скрывать содержимое?
Мэттью непременно согласился. Разумеется, не хотел. Однако подложил под дверь. Значит, полагал, что письмо это всё же должны найти, но не полиция, а те, кому он доверял. А доверял он лишь одному человеку: которому однажды признался в том, что подвергался много месяцев шантажу, и которому предоставил доказательства в виде писем. Решение профессора имело очень веские основания. И лишь сейчас мистер Ристли осознал это.
После всего, что он выяснил сейчас, пребывание в «Квин Плазе» стало совершенно бессмысленным. Поэтому сообщил Кларе, что завтра же отбудет из Лос-Анджелеса. Попросил, чтобы она хранила письмо в надёжном месте и, в случае если будут проводить допрос, ни при каких обстоятельствах не говорить о нём. Клара заверила его.
А что насчёт Салли? Как бы это странно не звучало, ситуация с ней постепенно начала проясняться. Мэтт нащупал ту невидимую нить, что связывала её пропажу, а точнее, бегство, и смерть мистера Ферранса. Что могло подтолкнуть его на столь крайнюю меру? Ощущение безысходности. Возникло оно по той причине, что профессор понял: таинственный заместитель не убит. Но тогда выходит, что мистер Фелкомб, которого Мэттью принял за него, на самом деле никакого отношения к тем угрожающим сообщениям не имеет. Ведь как ещё объяснить произошедшие недавно события: обман Салли, за которым следовала гибель её отца. При этом делать окончательные выводы Мэттью не спешил: очевидно, обо всём поведает ему зашифрованное послание. При одной только мысли, что он мог убить невиновного человека, мистер Ристли побледнел. Как ему предстоит жить дальше с таким несмываемым пятном? Ладно, панику в сторону. Сейчас первоочерёдная цель – добраться до Нью-Йорка, к Кларе. Он должен приехать как можно скорее. Билет на самолёт, конечно, обойдётся дороже. Зато поздно вечером уже будет дома.
«Надо спешить» — Мэттью, одевшись, вышел из отеля. Не стал завтракать. Такси подъехало скоро.
— К центру, — сказал он водителю, — мне нужно ближайшее турагентство.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Когда держишь в руках послание, засекреченное при помощи военного шифра, ты вынужден признать, что дальнейшее углубление в суть дела не входит в твою компетенцию: просто потому, что не являешься ни агентом внешней разведки, ни хотя бы каким-нибудь следователем. Ты не более чем жертва обстоятельств, пешка, случайно оказавшаяся на огромном шахматном поле и против собственной воли вовлечённая в масштабную геополитическую игру. И вот настал долгожданный момент – передать эстафету начатого разбирательства своего рода доверенному лицу. Таких, стоит признать, у мистера Ристли было немало. Но выбор сразу был сделан в пользу одного единственного человека. Особое значение, конечно, здесь имел профессиональный опыт: почти двадцать лет работы резидентом ЦРУ; сначала в Греции, затем на Кубе – самые горячие точки мира, где угроза третьей мировой ощущалась наиболее остро. До того – служба в авиации: прошёл, можно сказать, через всю войну; видел в том числе горевший Пёрл-Харбор. Дослужился до лейтенанта. Именно благодаря ему Мэттью окончательно связал свою жизнь с авиационной промышленностью. Работал главным инженером у его сына, а затем, быстро продвинувшись по карьерной лестнице, и сам решил открыть собственное производство в Коннектикуте.
Так что Абрахам Крейстон был не просто старым добрым знакомым. В последнее время, однако, общаться они стали реже. Теперь же появилась прекрасная возможность наладить ослабевшие связи. Дело, которое без всяких сомнений должно привлечь внимание отставного агента ЦРУ.
Мистер Ферранс, хотя не знал его лично, был хорошо наслышан о нём от Мэтта. И этот факт – одно из главных преимуществ, которым он непременно воспользовался.
Многоэтажная квартира с кирпичной облицовкой в Верхнем Ист-Сайде по адресу 69-ая стрит дом 53. Самый верхний этаж, с которого открывался головокружительный вид на Ленокс-Хилл и мост через Рузвельт Айленд.
Мистер Ристли приехал поздно вечером: много времени ушло на допрос. К счастью, как и надеялись они с Кларой, письмо удалось скрыть от полиции. Официальные власти не должны знать о его существовании, иначе завет покойного профессора будет нарушен, и дело рискует обернуться против него же. Мэттью за день до прибытия комиссара удалось найти в кабинете мистера Ферранса договор: заместителю он, вероятно, уже не понадобился; этот документ ему нужен был лишь для осуществления коварного плана – под видом обычного ассистента проникнуть в его дом и после выкрасть доклад, выдав себя за самого профессора.
Мистер Крейстон между тем проводил время в гостиной за чашкой чая и пришедшей сегодня днём “New York Times”. Почти все страницы были посвящены планируемой в Лондоне международной конференции по безопасности, на которой, по данным издания, собрались представители около ста сорока двух стран, включая Советский Союз. Правда, число делегатов из Москвы составляло всего двадцать восемь человек, что в целом не было чем-то удивительным для западного, трансатлантического сообщества. Очередная попытка прощупать слабые его места. Похожее было лет двенадцать назад.
Услышав дверной звонок, Абрахам отложил газету и отправился встречать нежданного гостя, которым, к его приятному удивлению, оказался Мэттью.
— А, вы, мистер Ристли. Очень рад видеть вас.
— О да, мистер Крейстон, давно не виделись, — радостно произнёс Мэтт после крепкого рукопожатия, и тут же добавил, уже серьёзно, — Я вас случайно не побеспокоил?
Тот, сдержанно улыбнувшись, заверил, что сейчас он совершенно свободен.
— Ну, надеюсь, дела у вас обстоят замечательно? –осведомился он у Мэттью, когда сели они за накрытый стол.
— В общем, да… — начал мистер Ристли не слишком уверенно.«Если бы он знал, кто перед ним сейчас. Нет, не давний знакомый. Преступник. Убийца!», — На днях ездил в Лос-Анджелес по делам. Вернулся только вчера.
Поначалу Абрахам лишь слушал его внимательно, безмолвно кивая. По его чуть сдвинутым бровям Мэтт понял: он догадывался о том, что дела обстоят не так уж и превосходно. Но пока что воздерживался от каких-либо замечаний.
— У вас как? – задал ему встречный вопрос Мэттью, пригубив вино.
— Нельзя сказать, что хорошо. Жена на больничном, дети уехали навестить её. Через недели три обещали выписать. Вчера с ней разговаривал: уже чувствует себя гораздо лучше. Так что пойдёт, — сказав так, мистер Крейстон остановил свой умный проницательный взгляд на Мэттью.
— Что ж. Выпьем тогда за выздоровление вашей супруги, — подняв бокал, с появившимся энтузиазмом предложил он.
Абрахам охотно долил вина.
— Благодарю, друг мой.
Мистер Ристли же заметил на столе свёрнутую газету с поистине впечатляющим и интригующим заголовком: «Лондон прокладывает путь к миру. Американское правительство сохраняет бдительность».
— Любопытно, — сказал Мэтт, призывая своего уважаемого собеседника рассказать подробнее о содержащейся здесь информации.
— Вы наверняка слышали о новой международной конференции? – мистер Крейстон подвинул Таймс к Мэттью.
— Да, и неоднократно.
Абрахам вновь устремил на него пристальный взгляд.
— Очень хорошо. Только вот знаете, особых надежд на какой-либо значительный прогресс в принятии мирных инициатив я не возлагаю. Хотя бы потому, что местом проведения выбрали Британию, а не, скажем, более миролюбивую страну по примеру Швейцарии, — продолжал он рассудительно, словно не обращая внимания на возникшее у Мэтта удивление, — Но это если говорить о внешней стороне, пренебрегая другими немаловажными аспектами. Что насчёт расовых предрассудков? У нас с ними, можно сказать, покончено. А, например, в Южной Африке? Знаете, это можно сформулировать так: когда проблема угрожает вашей личной безопасности, вы не задумываясь намереваетесь с ней покончить; не столько с целью решить сам вопрос, сколько вернуть прежний порядок и чувство контроля над ситуацией. Если речь заходит об этой же проблеме, но не затрагивающей вашу территорию – тут уж, извините, мы не в ответе. Не наблюдаем ли мы сейчас с вами реализацию именно такого подхода?
Действительно, было над чем пораздумать. Увлечённый беседой, Мэттью едва не забыл о цели своего визита. Мистер Крейстон очень кстати напомнил ему.
— Вот поэтому я совершенно не удивлён тем, что произошло недавно в Стейтене.
Абрахам, вздохнув, позвал мисс Паттисон, молодую домработницу, и попросил, чтобы она отнесла газеты к нему в комнату.
— Вы, быть может, о профессоре Феррансе? – спросил мистер Ристли с беспокойством. Нелегко стало на сердце: предчувствие долгого, судьбоносного разбирательства.
— Он ведь, судя по известным уже данным, планировал участвовать на собрании. И вот теперь ему не суждено оказаться там. Покончил с собой. А что могло заставить его свести счёты с жизнью? Тем более, в преддверии такого крупного политического мероприятия.
Мистер Ристли был в нетерпении. Тянуть он больше не мог. Поэтому перед тем, как посвятить Абрахама во все тонкости трагического инцидента, Мэтт сразу распаковал свой чемодан и предоставил ему для изучения письмо. Мистер Крейстон наморщил только лоб. Конечно, у него возникло множество вопросов к Мэттью.
— Я ведь приехал к вам по делу, как я, надеюсь, вы уже поняли. Мистер Ферранс – мой бывший ближайший сосед. Он очень мало сообщал о своих будущих планах вообще; о конференции в том числе. Но одно его решение изменило дальнейший ход событий.
Мэттью начал рассказывать о том, как вечером к нему неожиданно пришёл профессор, и какой тайной он поделился с ним тогда.
— Идёмте, — рассеяно проговорил мистер Крейстон.
Он повёл Мэттью в свой кабинет. Плотно закрыл дверь, чтобы никто более, кроме них, не был в курсе того, что предстоит здесь обсуждать.
Абрахам молча поднёс конверт к свету, неспешно вскрыл и развернул бумажку. Мэтт не проронил ни слова; наблюдал, как по мере ознакомления с письмом выражение лицо его друга менялось: от ожидаемого изумления до появившегося в глазах азарта. Жажда поскорее найти ключ к разгадке и добиться справедливости, присущая детективам.
— Что я вижу, — мистер Крейстон медленно перевёл взгляд на мистера Ристли, — вижу всё остроумие, которое профессор продемонстрировал здесь. Шифр мне знаком: в сороковых его активно применяла американская разведка, в Пёрл-Харборе особенно. Выходит, что мистер Ферранс служил в армии. Это важно.
— Да, несомненно, — поддакнул Мэттью, затем, для прояснения обстоятельств, дополнил, — В его доме нашли два шифровальных аппарата, «Сибаги».
— Вы правильно сделали, что приехали ко мне. Расшифровать послание не составит особого труда. А вот что ожидает нас после, волнует меня куда больше. Скажите, — мистер Крейстон встал со стула и, подойдя к Мэттью ближе, осторожно спросил, — помимо вас, кто-нибудь осведомлён об этой находке?
— Нет, поверьте, — мотнул головой мистер Ристли, — Единственный человек, знающий о нём, моя жена. Она ведь обнаружила его под дверью. Но больше никто.
Прозвучало это весьма уверенно, так что у Абрахама не могло возникнуть каких-либо претензий. В скором времени они вышли из комнаты, и мистер Крейстон отправился провожать Мэттью.
— Завтра смогу сообщить вам об открытии, которое мне, надеюсь, удастся совершить.
— Я заеду к вам. Мне хотелось бы лично взглянуть на расшифрованное письмо. Для меня это, как для человека…
Мистер Ристли неожиданно прервал речь. Чуть не оговорился.
«Нет. Пока не буду загружать его историей, связанной с Салли. Пусть вначале займётся письмом».
— Для меня это не менее важно, хотел сказать, — закончил он, не заметив никакого смущения во взгляде мистера Крейстона.
Простились. Абрахам вернулся к себе в кабинет, свет не тушил. Закрыл окно, так как шум проезжающих машин не давал ему сконцентрироваться на главном.
«Заместитель» — многозначное слово, не покидавшее его голову и наталкивавшее на вполне очевидную мысль – мистер Ферранс изначально был обречён.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Немало усилий пришлось приложить ему, чтобы наконец достигнуть огромного результата. Нужно было вспомнить старые свои фронтовые годы. Неудивительно, что целый день мистер Крейстон сидел, разбирая шифр. Спал плохо: прочтённое послание не только произвело на него глубокое впечатление, но и позволило Абрахаму выйти на правильный путь; тот, что однозначно приведёт его к раскрытию преступления.
Рано утром, садясь за кресло напротив работавшего телевизора, он вдумчиво, ничего более не замечая вокруг, стал зачитывать эти животрепещущие строки; предсмертную исповедь профессора.
«Если вам, мистер Ристли, посчастливится натолкнуться на эту записку под дверью моей кладовой – я со спокойной душой смирюсь с тем, что мой земной путь подошёл к концу, и значит, своё обязательство я выполнил безукоризненно. Вы считаете моё решение слишком недальновидным? Или, может, вы считаете, мой поступок – поведать вам всю правду — и повлёк за собой столь ужасные, роковые обстоятельства? Возможно. Находясь в заперти, а если говорить точнее, в плену, я долго размышлял о последствиях своего решения. Но пришёл снова к тому, что именно это я должен был сделать, по нескольким причинам. Я не мог больше притворяться. Ложь окончательно поглотила мой разум. Вы, может, знаете: если постоянно выдавать неправду за истину, обманывать себя и окружающих, то ложь в итоге принимает облик действительности. Так случилось со мной: каждый день, с тех пор, как я стал объектом преследования, я просыпался и внушал себе, что немой. Но помните, это не моё добровольное решение! Указ, потому не соблюсти его равнозначно было худшему сценарию, который мог только произойти. И всё равно, я просчитался, и ошибка эта непростительна. Я доверял одному лицу, не заподозрив в его действиях прямой, непосредственной угрозы. Вы знаете его должность, но не знаете имени. Я, поскольку письмо это адресовано исключительно вам, скажу: Пол Уэффолд. Конечно, он всего лишь исполнитель, которому поручили разобраться с моим докладом, навести в нём порядок, сделать его более политкорректным для мировой общественности и СМИ. Людям не нужно знать о том, что происходит в действительности: правительству выгодно держать их в неведении, как будто ничего не происходит. Какое нам дело до того, что в Шарпевилле совершали публичный геноцид – вот основная их риторика. Я не нашёл поддержки ни у кого из своих коллег: все стремятся к конформизму, к той самой политкорректности. Не нашёл в своё время и у бывшей супруги. Развелись мы тихо, без выяснения отношений. Зачем лишние слова, когда и так ясно, что мы никогда не придём к общему. Политика – инструмент, способный ломать судьбы.
В последнее время я, признаюсь, о своём выборе сильно сожалел. Но понимал, что вернуть всё обратно невозможно. Я выбрал иной путь.
Салли… Знаете, я готов поверить во что угодно, но не в её причастность к делу, не говоря уже о соучастии. Да, именно благодаря ней заместитель заключил со мной договор. Она нашла его. Но неужели ему удалось склонить её к этой гнусной инициативе. Каким образом? Не будем вдаваться в подробности. Потому что в любом случае, я потерпел поражение. Мне не суждено никогда разузнать всё. Так что уйду на покой с мыслью, что моей дочери о замысле не было известно, и с надеждой, что никто, кроме вас, не прочтёт мои размышления.
Мистер Джейкоб Ферранс, 09.03.1964 г.».
Только теперь у Абрахама начала складываться полная картина всех событий. Поэтапно, шаг за шагом восстанавливал он хронологию. Однако один её элемент пока выбивался. Тут определённо нужны были дополнительные сведения; их мистер Крейстон мог получить разве что от Мэттью. Звонить было ещё рано: всего без пяти семь. Торопиться не стоит.
Как раз есть возможность обдумать тщательно зарождавшийся в уме бывшего разведчика план.
Нет никаких сомнений: нужно действовать. Невзирая даже на ряд факторов, которые могут стать существенной преградой для мистера Крейстона.
Услышав по телевизору фразу «подал рапорт», он прибавил громкость и подпёр голову рукой. Ведущий сообщал об отставке бывшего американского спецпосланника в Южной Африке по собственному желанию и о скором назначении нового, по словам правительства, более прогрессивно мыслящего.
— Помимо прочего, в рамках культурно-политического сотрудничества двух стран, США выразили готовность направить в Кейптаун специальную дипломатическую миссию из двухста сорока трёх человек. В её составе – сенатор от округа Колумбия Алан Бордхэм. Как заявлял лично мистер Бордхэм, ключевая задача, поставленная перед нашими дипломатами— продолжать сотрудничество с Южно-Африканской Республикой во всех областях, в том числе военное и идеологическое, которое по-прежнему необходимо, даже в условиях наблюдающейся разрядки в отношениях с Советским Союзом и социалистическим блоком, — подводил итоги диктор.
Итак, Кейптаун. Мистеру Крейстону это уже о чём-то говорило. Тот самый фундамент, благодаря которому так и не осуществлённая цель профессора может быть достигнута. При условии, конечно, что все риски Абрахам предварительно взвесит. Одному здесь не справиться. Нужны связи. Одна из них уже имеется – с мистером Ристли. Очень надёжная связь, надо сказать.
Абрахам, не желая ни в коей мере откладывать, пошёл звонить ему.
— Письмо рассекречено, друг мой. Не буду преждевременно разъяснять вам всё, лучше прочтёте сами. Мистер Ферранс доверил его именно вам, Мэттью.
— Да, всё так, — подтверждал Мэтт, и в его голосе, пожалуй, впервые слышалась надежда, — но неужели вы полагаете, что доверие это строилось исключительно на добрососедских отношениях?
Мистер Крейстон несколько озадачился. Ничего пока не говорил.
— Я рассказывал о вас профессору. Давно ещё. Тогда, конечно, никому и в голову не могло прийти, что такая, казалось бы, незначительная деталь может сыграть в дальнейшем огромную роль, — загадочно пояснил Мэтт, завершив разговор тем, что прибудет через полчаса, не позднее. Как уже было сказано, в тот день он обрёл некоторую уверенность, поскольку полностью убедился в том, что положиться на Абрахама можно без всяких сомнений. Напротив, раскрыв ему тёмную, кровавую страницу своей истории в Лос-Анджелесе, мистер Ристли облегчит собственные страдания и, вероятно, найдёт поддержку у Крейстона. В конце концов, вся вина Мэтта заключается в поспешных выводах. Его просто вводили в заблуждение.
Звонок в дверь раздался где-то в двенадцатом часу. Мисс Паттисон открыла на этот раз Мэттью и проводила в гостиную, где его с нетерпением ожидал Абрахам.
— Присаживайтесь, — он вручил Мэттью письмо и, засунув руки в карманы, прошёлся по комнате. Сам думал о другом: мысленно перенёсся в главный аэропорт Нью-Йорка. Ему уже виделось, как он показывает на паспортном контроле удостоверение; правда, не на своё имя, чужое.
— Что ж, сейчас мне всё стало ясно, — послышалось за спиной.
Мистер Крейстон повернулся к Мэттью, но оставался на месте, возле окна.
— Я ведь не сказал вам многого, Абрахам. В первую очередь, о моей попытке лично начать расследование, не прибегая к помощи полиции. Это была моя грубейшая ошибка. Хотя мистер Ферранс сам предупреждал меня не обращаться ни в какие органы власти. Так было прямо сказано в анонимных посланиях. Позвольте же мне признаться в совершении страшного преступления. Выслушайте. Всё, что я буду вам сейчас рассказывать – горькая правда, в которую мне и самому верить-то не хочется.
Мистер Крейстон, не скрывая своего живого интереса, подошёл ближе к Мэттью. Чуть насторожился. Мистер Ристли, чувствуя с прежней остротой внутреннюю борьбу (временами проскальзывала мысль, не лучше ли умолчать об убийстве), нашёл однако в себе силы подробно описать своему другу, как всё обстояло тогда, до смерти профессора, и какие чувства испытывал он.
Абрахам между тем, храня суровое молчание, сопоставлял всё в своей голове, анализировал и оценивал. Лишь по прошествию часа, когда Мэтт закончил свой рассказ и ждал соответствующей реакции от него, он с пониманием посмотрел на собеседника и сказал:
— Ваше чистосердечное признание дорогого стоит. Скажу больше: я не считаю вас виновным в содеянном нисколько. Да, конечно, на вашем месте я бы не стал торопиться с выводами и уж точно не решился учинять самосуд. Обходные пути всегда найдутся. Да вы могли бы непременно обратиться ко мне за помощью. Но будем честны: вы оказались в той же ловушке, что и мистер Ферранс. Всё подстроено было настолько умело: нетрудно запутаться в своих предположениях. Также ваше признание сильно нам пригодится. В особенности, мне. Вы свой долг, можно сказать, выполнили. Теперь, как говорится, дело техники.
Абрахам отпил глоток утреннего ещё кофе, заговорчески подняв глаза на Мэттью.
— Разумеется, мистер Крейстон. Вы правы: вероятно, стоило вверить вам это дело сразу же. Тогда шанс того, что оно приняло бы совершенно иные, куда более благоприятные обороты, был бы велик. Увы, исправить сейчас ничего нельзя. Но и отступать мы не имеем права.
— Как говорил господин Сталин, ни шагу назад, — ироничное дополнение Абрахама внесло в их слишком напряжённый диалог недостававшую теплоту.
Мистер Ристли думал уже уехать, но Крейстон попросил остаться с ним ещё на час. Тему гибели Фелкомба и профессора никто больше не поднимал. Один раз только Абрахам, перечитав за столом письмо, едва слышно пробормотал:
— Пол Уэффолд. Салли Ферранс…

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Поскольку прямых рейсов из Нью-Йорка в Кейптаун не было (их временно приостановили по ряду причин, и разумеется, здесь крылась политическая подоплёка), оставался единственный способ добраться до южноафриканской столицы – с пересадкой в Лондоне. Именно поэтому самолёт приземлился одиннадцатого числа в Хитроу.
Прибывшую делегацию, во главе которой – невысокий белокурый мистер Теодор Макклейн — тут же обступили журналисты и репортёры. Практически наперебой принялись они расспрашивать его касательно целей поездки. Ажиотаж вокруг новой правительственной миссии в Южно-Африканской республике был, как и следовало ожидать, огромным: попытка наладить диалог с государством, практикующим преступную политику апартеида, на фоне непрекратившегося санкционного давления действительно выглядела смелой. При том, что большая часть мировой общественности считала её безуспешной.
— Мистер Макклейн, скажите, какие меры предпримут Соединённые Штаты для поддержки осуждённых на Ривонском процессе? – обратился к посланнику один из журналистов.
— Наша задача – предложить южноафриканским властям взаимовыгодное соглашение, в котором упор будет сделан на развитие стратегического сотрудничества. Но для заключения данной сделки необходимо, чтобы кабинет Фервурда пошёл на существенные уступки. В любом случае, мы будем настаивать на освобождении Нельсона Манделы и других приговорённых, — разъяснил Макклейн, не слишком охотно.
— То есть, по-вашему, санкций больше не являются главным инструментом влияния на события в стране? – задал вслед за тем вопрос другой.
Мистер Макклейн отказался давать комментарий на этот счёт. Его примеру последовали остальные дипломаты, утомлённые долгим перелётом.
Почётных гостей встречал и сам британский посол. Крепко пожав руку Макклейну и сопровождавшим его делегатам, он пригласил их к себе на ужин; отметил, что для Англии огромная честь принять посланников, приехавших с заявленной целью достичь единогласия между капиталистическими союзниками.
— Можете не сомневаться. Южная Африка всегда была и останется нашим партнёром, — энергично сказал мистер Бордхэм, сенатор от округа Колумбия. Будучи дальновидным и деятельным политиком, он быстро снискал уважение среди участников миссии. Особенно тесные отношения сложились у него с Макклейном, ещё в самолёте. Сидели в одном ряду, познакомились, и уже после разговорились настолько, что стали обращаться друг к другу по имени. Сенатор в первый же день произвёл приятное впечатление: человек, искренне болеющий за дело, возложенное на посланника. На самом деле, не только это сблизило их. У обоих присутствовало чувство недоверия к подлинным намерениям правительства. И Алан, и Теодор осуждали в глубине души двойные стандарты, которыми, увы, руководствуется не только Америка; весь мир. Мистер Макклейн вовсе не желал вступать в должность главного представителя в Кейптауне. Понимал бессмысленность своих стараний, предчувствовал их скорый крах. Слишком сложно лавировать между борьбой за демократию и скрытой геополитической выгодой. Тем более, когда они несут в себе две противоположные идеи. Но назначение есть назначение: нужно сохранять веру в то, что миссия оправдает ожидания руководства.
Своими измышлениями мистер Макклейн открыто поделился с Бордхэмом во время прогулки по зеленеющему Гайд-парку, возле гостиницы «Дорчестер», где им предстояло провести три дня.
— Знаете, я не могу не согласиться с вами, — поддерживал его сенатор, — Это действительно напоминает игру в шахматы в одиночке: вы одновременно ходите и чёрными, и белыми фигурами.
Мистер Макклейн остановился. Высказанная Бордхэмом мысль показалась ему очень даже интересной.
— Только здесь всё куда сложнее, Алан. В отличие от шахмат, вы не идёте конкретно против себя же. В вас уживаются две совершенно различные стратегии. Они не вступают в открытую конфронтацию, но очевидно: применяя их вместе, вы запутываетесь в собственных приоритетах. Так и мы. Запутались, кому помогать и кого считать союзником.
Макклейн вновь двинулся по аллее, за ним поспешил и сенатор. Шли размеренно, в основном молчали. Завернули направо, прошли ещё несколько шагов и после сели передохнуть на скамье.
— Если мы идём по пути конструктивного диалога, то должны снять все санкций. Иначе выглядит как противоречие.
Мистер Макклейн развёл лишь руками.
— От нас мало что зависит. На то воля ООН. Нужен международный консенсус. Ограничительные меры для них – сигнал о том, что послабления они получат только когда прекратят репрессии. Будем убеждать.
Он откинулся назад, прислушиваясь к пению первых птиц. Бордхэм не стал более вызывать его на дискуссию. Хоть и было желание обсудить с Макклейном Лондонскую конференцию по безопасности – событие, которому американские и европейские газеты уделяли значительное внимание. До её начала оставалось всего два дня. В «Дорчестере», между прочим, посланникам довелось познакомиться с одним из участников международного заседания, из Индии; заселился ещё на прошлой неделе. Семь лет возглавлял кафедру международного права в Делийском университете. В разговоре с Бордхэмом упомянул как-то профессора Ферранса. Слышал неоднократно о его работах от своих коллег из Америки, которые, впрочем, отзывались о них довольно критично.
Макклейн, видимо, не особо интересовался темой конференции: по крайней мере, не затрагивал её в беседах с Аланом или кем-то другим. Чего нельзя было сказать о Бордхэме. По пути в гостиницу, после длительной прогулки, решил заказать свежих газет и почитать в номере после ужина. В одной из них сенатор нашёл информацию об интервью с мистером Феррансом и его супругой. Сардоническая ухмылка возникла на лице мистера Бордхэма, когда он прочёл: «Профессор считает, что сейчас на повестке дня – консолидация западных держав вокруг США как главного международного гаранта безопасности».
Вот он, тот самый триумф, которого так долго, с невероятным усердием добивалась резидентура BOSS в Нью-Йорке. Осталось два дня – и мир услышит из уст «профессора» речь, которая давно, задолго до выступления, была подготовлена извне; под руководством иностранной разведки. Ничего лишнего – того, что мешало западным политическим кругам, не давало покоя. И отдалённо звучавшая здесь новость о самоубйистве Джейкоба Ферранса (следствие пришло к такому заключению) — не более чем ошибка. Он в Лондоне: улыбается на камеру, готовит доклад, где будет говорить о демократии и о нарастающей советской угрозе — а вовсе не на висельной петле. Тот же, скорее, самозванец, зачем-то выдававший себя за учёного. Ведь доклада в его доме нет, все собравшиеся на конференцию эксперты заявляют, что настоящий мистер Ферранс в Англии. Кто будет верить каким-то соседям? Их показания навели полицию на подозрительнее мысли. Возможно, они просто прикрывают погибшего инкогнито; из страха сказать правду.
Иллюзия, в которую трудно было не поверить. Всё перевёрнуто с ног на голову. И лишь один человек знал, что этой страшной иллюзии скоро придёт справедливый конец. Заместитель – действительно многозначное слово. Не только должность, но и оружие, которым можно вовремя воспользоваться.
Так и поступил мистер Крейстон. Он долго готовился к этому замыслу. Он знал, что своими действиями неизбежно настраивает против себя не только так называемого Пола Уэффолда и прочих сотрудников южноафриканской разведки, но и ЦРУ. А значит, Абрахам по сути своей стал государственным изменником, за которым, если не дай Бог на поверхность всплывут улики, непременно объявят слежку. Вопрос состоял в том, произойдёт ли это вообще? Как считал мистер Крейстон, маловероятно. Последовательность действии, которая в итоге привела его в Лондон, была исполнена идеально: подкуп именитого журналиста Филла Нейза, (разумеется, их связывали давние дружеские отношения), сотрудничавшего с «The Washington Post», интервью с сенатором, подделка удостоверения в каллиграфическом отделе – и вот мистер Крейстон уже летит в составе дипломатической миссии якобы в Кейптаун, к своему младшему брату Арнольду, переводчику в посольстве. Отправленная ему за день до вылета телеграмма с почерком Алана стала завершающим аккордом. Примечательно, что сам Абрахам непосредственного участия во всей этой замысловатой процедуре не принимал совершенно, только ожидал сигнала. Так что по поводу улик можно вздохнуть: на крайний случай они укажут не на него, а на Нейза. Да, выйдет своего рода предательство. Но такова цена принятого Крейстоном решения – восстановить честное имя Джейкоба Ферранса, отдавшего жизнь за дело науки. Всегда приходится что-то терять, чем-то жертвовать.
И было бы наивно полагать, что знакомство с Макклейном в салоне самолёта произошло по чистой случайности. Он что-то недосказывал, скрывал, сознательно не углублялся в суть заведённого им же разговора. Но Крейстону удалось выяснить главное: им движило разочарование; благодаря ему гораздо легче войти в доверие столь высокопоставленного лица и использовать его для своих нужд. Собственно, что и начал делать «мистер Бордхэм» в Гайд-парке. Но он не мог задерживаться в «Дорчестере»: скоро конференция. Для осуществления секретной операции Крейстон располагал всеми необходимыми сведениями, полученными в основном из газет, а также со слов делийского профессора. Осталось лишь задействовать рычаги, без которых предпринимать что-либо бессмысленно.
Большую часть следующего дня дипломаты провели в бильярдной. Макклейн пришёл поздно; сказал, что был сильно занят.
— Говорил с господином послом. Он позвонил мне сразу после завтрака, — коротко разъяснил Теодор, приступая к игре.
— Что же стало предметом вашей беседы, позвольте узнать? – спросил один из посланников, не глядя на Макклейна (начищал с усердием кий).
— Хотел осведомиться о нашем пребывании в Лондоне. Я разделяю его возмущение: рейсы из Америки должны возобновиться. Но мы здесь мало что решаем.
Мистер Бордхэм, наблюдавший за ходом первой партии, медленно закивал головой. Как никогда ранее он ощущал внутреннюю, душевную связь с Макклейном. Единственный, кому Алан мог довериться всецело. К тому же, он желал с ним поговорить наедине. Повод был серьёзным и жизненно важным для «сенатора».
Такая возможность появилась после обеда, когда посланник по обыкновению двинулся к Гайд-парку. Да, он любил одиночество, находил в нём почву для глубоких размышлений. К тому времени надвигались тучи, и Бордхэм поспешил по аллее к скамье, где, как он верно предположил, должен был встретить Макклейна.
— Думаю, нам лучше отменить прогулку. Дождь, полагаю, пойдёт скоро.
Теодор, повернувшись к Алану, улыбнулся, хотя глаза его выражали усталость. Взглянул на небо и, убедившись, что следует вернуться в отель, промолвил:
— Соглашусь.
Сегодня он был особенно малословным. Всю дорогу до «Дорчестера» молчал, заложив руки за спину.
— Вот вы говорите, что мы мало что решаем, — начал Бордхэм, поднимаясь со своим другом наверх, к номерам, — Но, позвольте, вам не кажется, что таким образом вы недооцениваете своё положение? Представляете нашу страну, стало быть, имеете полное право требовать не только от южноафриканского правительства, но и от американского.
Мистер Макклейн чуть нахмурился.
— Я не совсем понимаю вас. В каком смысле требовать? Говорить собственное мнение нужно с предельной осторожностью. Если оно будет как-то противоречить интересам властей, боюсь, это обернётся неблагоприятными последствиями для меня и миссии в целом. Да, у меня есть некоторые разногласия с официальной позицией нашей страны по Южной Африке. Но мой долг – вести ровно ту же линию, что и президентская администрация. Как бы то ни было, ЮАР наш союзник.
Последние слова произнесены были не сказать что уверенно.
— Но мы продолжаем призывать его к прекращению апартеида. Общественность громогласно требует освобождения Манделы, — не дал договорить ему Алан, после чего приблизился к Макклейну. Посланник осознавал, что он к чему-то клонит. К какой-то значительной идее, пробудившей в Бордхэме настойчивость и решительность.
— И вдобавок, нам хорошо известно, где скрывается, проводя широкую агитационную кампанию, оппозиция, возглавляемая Оливером Тамбо. Разве она не является главным голосом ущемлённых африканцев?
«Осталось всё рассказать» — сказал себе сенатор, видя, как посланник переменился. Пришёл в удивление.
— Я, конечно, не знаю, как вам удалось это узнать, но вы совершенно правы. Мистер Тамбо – вот кто мне нужен. Да, я признаюсь вам в том, в чём не хотел признаваться никому, сами знаете почему. Раз уж на то пошло, скажу прямо: я намерен с ним провести встречу. Мне нужно чёткое представление о работе оппозиции и её задачах. Чем большее число людей будет обеспокоено происходящим в Южной Африке, тем выше шансы заставить Америку отказаться от той самой политической двойственности, о которой мы недавно говорили.
— Но вы ведь неоднократно заявляли, что сотрудничество с ЮАР в лице Фервурда представляет для нас наибольший интерес, — заметил мистер Бордхэм.
Макклейн усмехнулся со смущением. Понял, что его поймали на слове. Алан не оставил ему больше никакого выбора, кроме как высказать всё прямо, без обиняков.
— Я говорил это неискренне.
«Сенатор» обернулся на время и, убедившись, что никого поблизости нету, положил руку на плечо мистера Макклейна и кивком головы предложил пройти к его номеру.
— Ну, так позвольте же мне искренне рассказать о себе, о своих настоящих целях и о том, как мне посчастливилось сойтись с вами.
Они неспешно двинулись по коридору, и Алан, проводив главного посланника в свою комнату, прибавил:
—Начнём с того, что я не мистер Бордхэм…