Чужая

Я открыла глаза, и мне невыносимо захотелось мотать головой, дёргать руками и ногами. Мне не было больно или плохо, просто хотелось двигаться. Ремни не давали. Да и почему нет? Почему не могу двигаться? Хотя бы головой я билась о подушку. Невыносимое желание, как почесаться, только подвигаться. Ко мне подошла медсестра и что-то вколола. Стало спокойно, глаза закрылись.

Я скользила по больничным коридорам, у меня не было цели, было скучно. Они были пустые, но светлые. Так, стоп, я заблудилась. Вот придёт врач, а меня нет!

Глаза открылись, и я лежала на кровати, также привязанная. Осмотревшись, увидела ещё несколько кроватей. На них спали люди. Не было видно, кто это. Да и какая разница. Стены были в квадратной плитке, как у бабушки в ванной, только у неё зелёная, а тут белая. Я поймала глазами взгляд медсестры. Она устремилась ко мне.

— А проснулась наконец, — лицо было незнакомым, но очень ласковым. Она принялась развязывать ремни.

Где я? В больнице, и ежу ясно. Что случилось? В памяти были воспоминания: мы ехали куда-то, и перед нами на красный выскочила машина, зависла в полусекунде, долгий скрежет, меня как в воде потянуло вперёд, в грудную клетку впился ремень, голову занесло вбок, и боль в виске.

Я была не за рулём. Рядом кто-то был. Всё было залито солнечным светом. Светловолосый мужчина, его волосы отражались в теплом свете, руки были на руле, но смотрел он на меня. В моей памяти он так улыбался мне, что казалось, мы давно знакомы, но такой чужой.

Самое скучное — просто лежать. Ничего не происходило. Когда я закрывала глаза, то опять бродила по коридорам. Я копалась в своей памяти, как в чужом компьютере с папками. Никогда не знаешь, на что нарвешься. Так я откопала свою свадьбу с тем блондином. Тухлый зал, на мне колючее платье-пирог. Он намного моложе, чем в машине, такой прям гладенький. Вспомнила, куда мы ехали: к друзьям на дачу. Лица друзей искала очень долго. Потом все-таки вспомнила. Мы жарим шашлыки на мангале с витиеватыми узорами. Беседка, несколько старых кресел. Девушка толстушка с упругими кудряшками залезла на кресло с ногами, чтобы достать до шеи высокого мужчины и притвориться, что душит его. Они забавные. Странно, он вроде как мой муж, но я ничего не чувствую к нему.

У меня опять заныло подреберье. Адски заныло, отпустила обезболка. Я попросила ещё.

— Нельзя так часто ставить, потерпи пару часиков.

Я бы потерпела, если бы тут хоть что-то было, кроме моей боли, которая нарастала с каждой секундой. Через миллион минут я начала плакать от безысходности. Меня пожалели. И я пошла бродить по коридорам.

Через четыре дня меня перевели из реанимации в обычную палату. Ко мне сразу прибежала какая-то женщина. Она так смотрела, как на мёртвую. Столько страданий! Вообще-то, это мне больно. Она начала плакать и причитать. Вообще не до этого. Чтобы отвлечься от потока скорби, выливающегося на меня, я ковырялась в архиве. А, понятно, это моя мать. Я взглянула ей в глаза и отвернулась. В них было столько боли, столько страха. Ненавижу, когда кто-то плачет. Когда она ушла, стало легче.

Пришла медсестра и усадила меня. От этого я чуть не упала в обморок.

— Ничего, ничего, целую неделю лежала, мозг отёк немного. Надо привыкать.

И она ушла, оставив меня в полной дезориентации. Ни лечь обратно, ни пошевелиться, ни сказать что-то я не могла. Так и сидела, пока она опять не пришла и не принесла мне еды.

На следующий день опять пришла плакальщица. Она принесла с собой расчёску и начала выдирать мне волосы. Как будто боли мне не достаточно. Выдернув, наверное, половину, она сдалась и решила отложить выдергивание остального на завтра. Но я уже могла сидеть. И даже стоять, вцепившись во что-то.

Волшебные опиоиды мне ставить перестали, а от обычной обезболки эффекта было ноль. Днём ещё можно было на что-то отвлечься, а ночью… Ночью мы оставались наедине друг с другом. Я и боль. Я ещё разучилась засыпать. Оказывается, это навык — засыпать. А может, я и не умела. Такое ощущение, что до больницы ничего не было, а эти файлы в папках мне кто-то оставил, как наследство. Может, одна душа вылетела, а другая влетела? Еще одна ночь без сна — и я точно свихнусь.

— Ты же знаешь, что он в коме?

— Кто?

— Сергей твой.

— Ааа… нет, — так он выжил.

От этой новости мне было фиолетово, как в детстве говорили. Почему? В этот день я подошла к зеркалу впервые за всё время. Вгляделась. Начала вспоминать. Да, это я. В архиве такое отражение всегда и было.

Был архив, было отражение и была я.

Я — явно что-то лишнее.