Сима, моторчик и плечо.

Тело ныло усталой глиной. Болело сильнее всего внутри. Алина не плакала, слёз не было, а была просто тяжесть. Тяжесть дышать, смотреть в потолок, помнить, что за окном — день, и в нём нужно что-то делать.

Она лежала, уставившись в одну точку на штукатурке, и думала, что, наверное, так выглядит выброшенная на берег медуза: бесформенная, безвольная, вся — тихий сдавленный крик изнутри.

И тогда пришла Сима.

Сначала был звук — тихий, осторожный топоток по половицам. Потом — молчаливое присутствие в дверном проёме. Сима стояла и смотрела своими миндалевидными, зелёными, как заболоченный лесной омут, глазами. Не мяукала, не просила есть. Смотрела.

Алина скосила на неё взгляд, не поворачивая головы. «Оставь, Сима. Сегодня я не для тебя. Я — ни для кого».

Сима не ушла. Она вошла медленно, с достоинством маленького серого привидения. Подошла к краю, потянулась, вонзила коготки в одеяло — цок-цок-цок — и забралась. Она обошла Алину по периметру, как врач, делающий обход, тыкнулась холодным носом в её сжатый кулак, потом — в щёку.

И легла аккуратно, распределив весь вес на четыре лапы. Грудь Алины чуть приподнялась под этой знакомой, пушистой тяжестью. Сима устроилась, свернулась тёплым бубликом прямо под её подбородком и включила моторчик.

Не просто заурчала. Это был не обычный урчащий звук. Это был низкий, вибрирующий гул, который будто проходил сквозь грудную клетку и волнами расходился по всему телу Алины, растворяясь в этой тяжести.

Алина зажмурилась. И тогда из неё вырвался звук — не рыдание, а сдавленный, хриплый стон усталости. Слёз по-прежнему не было, но напряжение в горле дрогнуло.

Сима, не прекращая своего басовитого напева, вытянула шею и ткнулась лбом Алине под подбородок. Жёстко, настойчиво, как будто вбивала клин в ледяную скорлупу. Потом повторила. И ещё раз. Это был её язык. Её «не плачь». Её «я здесь».

Алина вдруг глубоко вдохнула — как будто впервые за день — и сделала то, что делала всегда, когда мир становился слишком острым. Она придвинулась лицом к пушистой, тёплой макушке Симы. Вдохнула её запах — смесь домашней пыли, тёплой шерсти и чего-то неуловимого, своего, кошачьего.

— Симуля… — прошептала она в шёрстку.

И Сима совершила свой главный ритуал. Она вытянула передние лапы вперёд, лёгким, плавным движением положила их и голову Алине на плечо. Получилось, что она обнимала её шею, как ребёнок, который ищет защиты. Её моторчик набрал обороты, превратившись в настоящий громовый раскат блаженства.

Алина закрыла глаза. Щека тонула в невероятном, шелковистом мягком меху. Сквозь шёрстку чувствовалось ровное, быстрое биение маленького сердца. И этот гул… этот настойчивый, живой, любящий гул заполнял собой всё. Он вытеснял тишину и собирал её обратно по частям. Он был доказательством того, что где-то в этом мире есть существо, для которого твоё присутствие — единственная необходимая вселенная. Которое не ждёт от тебя силы, решений, улыбок. Которому нужно просто твоё дыхание и твоё плечо, чтобы положить на него свою пушистую голову.

Тяжесть не ушла, но она перестала быть одинокой. Она разделила пространство с теплом, с гулом, с доверчивой тяжестью на плече. И в этом разделении была невероятная милость.

Алина провела ладонью по спине Симы, от макушки до кончика хвоста. Сима в ответ заурчала ещё громче и лизнула её мочку уха шершавым, как наждачная бумага, языком.

— Фу, — беззвучно прошептала Алина, и уголки её губ сами собой дрогнули вверх. Это не была улыбка счастья. Это была улыбка признания. Признания того, что пока есть это тёплое, мурчащее чудо на твоём плече — ты не уничтожена. Ты ранена, устала, разбита — но ты жива. И тебя любят таким безусловным, простым, тактильным способом, перед которым бессильны все тоски мира.

Они лежали так долго. Пока комната не наполнилась сумерками. Пока моторчик не стих, сменившись ровным, сонным дыханием. Алина не уснула, она просто была. Была вместе с этой частичкой вечности, что свернулась у неё на плече.

И когда она наконец открыла глаза, чтобы посмотреть в зелёные, полуприкрытые сонные глаза Симы, то почувствовала: солнце внутри, может, и не взошло. Но кто-то зажёг в этой темноте маленький, тёплый, пушистый фонарик. И этого было достаточно, чтобы сделать следующий вдох. И следующий. И даже — возможно — следующий шаг.