Огляд

Эдуард Бернгард

ОГЛЯД

В том далёком времени была у меня приятельница. Назову её Натали, что созвучно её подлинному – непривычному «для нас» – греческому имени. Красотой она, в общем, «не блистала» (реанимация иссохших мумий-метафор), однако была девушка неглупая, вдобавок весьма эрудированная, её отличал «живой любознательный ум»… Являясь научной сотрудницей нашего областного краеведческого музея, Натали отменно разбиралась в живописи, сама очень недурно рисовала. Свои работы показывала мне редко, вроде бы стеснялась. Гораздо чаще демонстрировала прекрасные дорогие антологии с репродукциями старинных мастеров: итальянцы, голландцы, немцы. От неё я узнал о Кранахе (силюсь вспомнить, младшем или старшем) и Дюрере, она их ценила, хотя в целом питала к «тевтонам» скорее антипатию, причём не скрывала этого от меня, подчёркивая, что бывают приятные исключения (мда; слегка сомнительный комплимент сей меня не трогал, как не задевала и её германофобия – на отношениях наших это не отражалось, благо не выходили они за некие рамки...). До знакомства с Натали был я, говоря с натяжкой, приверженцем французского импрессионизма (с натяжкой потому, что профан), она же несколько более «академизировала» мои вкусы-интересы-предпочтения (впрочем, плоды просвещения сего давно уже испарились… завяли, вернее). Ещё я восхищался небезызвестным испанским авантюристом-сюрреалистом (утверждавшим громогласно: «Сюрреализм – это я!»), о котором Натали поведала мне, что он сам придумывал себе парфюмы, в которые добавлял… экскременты, дабы необычный и, прямо скажем, неотразимый аромат получаемых таким способом «духов» воздействовал покоряюще на избранную даму сердца.
Натали много рассказывала об искусстве Запада и Востока, а что касается архитектуры, она обнаружила, несколько удивляясь, «в моём лице» нечто промежуточное между дилетантом и знатоком – зодчество я знал получше живописи, сообразно степени заинтересованности, а поскольку Натали была именно архитектором (дипломированным), то темы на почве общих увлечений казались нам неисчерпаемыми. У неё имелись изданные за рубежом, недосягаемого буржуйского качества, фотоальбомы с видами западных городов (в ту, советскую, эпоху – часть обширного духовного дефицита), и я помню волнение, испытанное от видов Парижа и от загадочных слов Натали: «Стержни Дефанса» («стержни» сии впоследствии видел я издалека наяву, не приближаясь ним, будучи утомлённым многочасовым похождением по шумной, беспорядочной, изрядно загазованной и всё же захватывающей «столице мира»).
Улучив возможность, мы прогуливались по улицам нашего немаленького, но не балующего нас архитектурными излишествами города, в центральной части коего Натали изредка (раритеты ведь) указывала мне на чем-то примечательные (нетипично приличные) здания и говорила, что это образцы такого-то стиля (занесённого сюда, в затридевятьземельный Казахстан, иностранными пассионариями в добольшевистскую эру или после Второй Мировой – подневольными немцами), обращала моё внимание на детали отделки фасадов. Впрочем (и само собой разумеется), от зодчества мы неизбежно-постоянно отвлекались, беседуя и на «более широкие», «общечеловеческие» темы, погружались в философствования, в психо(пато)логические заумствования, пытались передать свои ощущения от любимой музыки, разгорячённо обсуждали фильмы и режиссёрское искусство (Тарковский главенствовал), не избегали и социально-политическо-критических разговоров, причём в дерзко-остро-оппозиционном ракурсе – проще говоря, несли антисоветчину… или я её нёс, а Натали раздумчиво внимала.

Здесь поворот. Маршрут извилист. Однажды вечером мы с Натали шли из музея, я провожал её домой и возбуждённо что-то высказывал, увлекаясь всё более, развивая довольно необычную, как казалось, мысль, используя выражения, враждебные уху и духу советского общества («превратность», «неизбывность», «преходящее» и т.п.). От ларька с напитками и пирожными-кексами, возле которого мы проходили, аккурат в этот момент отделились два коренастых типа, на вид постарше меня, и – словно ждали сего случая – увязались за нами, отделённые интервалом в несколько шагов… и вот что довелось услышать:
— Не, ты смотри, как этот козёл выражается! Глянь, какого умного из себя корчит!
Я остановился и оглянулся. Натали немедля потянула меня за локоть, тревожно шепча: «Пойдём, пойдём! Не хватало ещё… связываться!»
Вняв совету спутницы, я тронулся, отводя глаза от люмпенских, злонамеренных физиономий, но – взор их свирепый вовсе не был затуманен алкоголем. Видно, видно, что «парни» трезвые… Они не отставали, хищнически ступая по нашим «следам», демонстративно-нахально ухмылялись и продолжали глумиться, изрыгая всякие скабрёзности…
— Ну, чего вылупился, очкарик! — рявкнул один из них, так как я оборачивался и задерживал на них взгляд (что-то такое заприметилось в их облике… печать искушённости). Натали пресекла вторую мою попытку остановиться, решительно и крепко увлекая меня за собой. «Это же идиоты, — тихо говорила она. — Не обращай внимания. Они не могут нас оскорбить!»
Конечно, я проявил мудрую слабость, позволив Натали избавить меня от стычки с двумя двуногими, чем-то напоминающими людей. Стоило мне захотеть, и она не сумела бы удержать меня от дурацкой неравной драки, в которой мне наверняка досталось бы (как доставалось частенько в моей унылой юности, пронизанной регулярно повторяющимися впечатлениями: всюду рыскающие своры трусливо-подонистой шпаны, от которой нет спасения (ибо «правоохранители» ещё жутчее и зловещее), безнадёжные попытки сопротивления превосходящим силам беспричинно возникающего противника… разбитые губы и нос, разбитые очки, душа разбитая...). Вот и эти хамы, несомненно, с удовольствием бы меня «измочалили» – ведь они просто физически-органически не переносят тех, кто позволяет себе «строить умного» и произносить непонятные для них слова. А может, иная тут причина?..
Натали и я в беспокойном молчании шли дальше. Кретины преследовали нас, с уверенностью в своей безнаказанности отпуская стандартно-гнусные реплики – теперь я уже никак не реагировал, переглядывался с сопровождавшей и ограждавшей меня от более крупных неприятностей молодой женщиной (не я – она меня провожала!), с деланной усмешкой прервавшей погодя наше безмолвие на фоне громких «тыловых» оскорблений: «Если б они знали, как смехотворно и унизительно себя ведут! Это шуты, не подозревающие о том, что они – шуты!» И – моя ответная натянутая улыбка.
И всё же… всё же отстали злобные шуты, вдоволь поизмывавшись, но мимолётное чувство облегчения у меня и, вероятно, у моей спутницы сменилось тягостным ощущением опустошённости, как всегда бывает после соприкосновения с чем-то донельзя неприглядным и гадким. Возвращаться к захватившей нас беседе, развитие которой было нарушено вторжением двух человекоподобных, казалось невозможным. Я даже забыл, о чём, собственно, говорил, и испытал странное чувство бессмысленности какого бы то ни было глубокомыслия, в то время как по земле ходят такие мерзавцы и отравляют всё вокруг.
Хамы достигли своего – они ворвались в не устраивающий их диалог случайных (?) прохожих, разорвали все нити в этом диалоге и, произведя столь любезные их сердцу разрушения (смысл их существования), удалились с ухмылками, вполне довольные жизнью. Небось, отметят сей подвиг в компании одобряющих и поощряющих на новые доблести кентов, смакуя подробности своей варварской акции, не первой и не последней в их славной биографии.
Я «довёл» Натали до подъезда её дома, мы распрощались… пожалуй, как всегда, но утомления и гнетущего осадка друг от друга скрыть не могли: обменялись нарочито оптимистическими и ободряющими фразами.
Омрачённый, удручённый собой, я «инертно» брёл домой, обуреваемый, прошу прощения, думами о людских сущностях, о поразительной роли случая, о странности и зыбкости нашей «экзистенции», чреватой провокаторским коварством, необъяснимо изуверской брутальностью, об извечном торжестве плебейского… какое там! скотского сброда отбросов, об уязвимости и беспомощности так называемых интеллигентов… о том, что всё-таки есть такие умные и добрые люди как Натали…

Спустя годы, уже в Германии, донеслись до меня слухи, по некоторым признакам претендующие на достоверность… И вспомнил я об удивительных поездках Натали: в Англию, Францию, ФРГ, Данию, затем в Египет – когда никого ещё в кап.страны не выпускали, кроме «своих»… Меня уведомили в одном письме, что Натали была (будто бы) осведомительницей КГБ и, возможно, передавала содержание наших бесед этим чутким товарищам, «искусствоведам в штатском»…
Как бы хотелось мне иного финала для этой истории, читатель, как бы хотелось!.. Быть может, слухи сии лживы, как и положено слухам. Быть может… Оклеветать любого, любого из нас ничего не стоит… И попробуй отмыться! Наряду с убийством и надругательством клевета – самый страшный вид подлости, ибо создаёт невинному человеку «репутацию», бесконечно далёкую от его сущности…
Как знать, может быть, Натали и «числилась» формально среди сексотов, однако ничего, хм, плохого (компрометирующего, вредящего, опасного) ни о ком не рассказывала – ведь так поступали многие, как постепенно выясняется, а «тягали»-то, пытались вербовать вообще чуть ли не всех – меня, моего отца, родственников, друзей, знакомых… тебя, читатель, тебя тоже вербовали!..
Всё это безмерно грустно – вообще всё, что связано со страной торжествующих хамов. Я думаю с горечью о своей наивной и забитой юности, молодости, о долгих годах, проведённых и потерянных на зловещей ордынской планете, где никому нельзя доверять, где никому ещё не удавалось жить достойно.

2002 г.

Рассказ опубликован в журнале «Литературный Европеец» (2002 г., под заглавием «Превратность»), в интернет-альманахе «Лебедь» (2016 г., №757, под заглавием «Sein und Schein»).