Над грязным переулком

Как часто вы останавливаетесь посреди улицы и задумываетесь о том, как именно оказались в этом месте? Каким долгим, извилистым путем вы сюда пришли и главное был ли он правильным?
Я ловлю себя на этом постоянно. А еще я всматриваюсь в лица прохожих. Пытаюсь поймать скольжение взгляда, подметить мелкие, почти интимные детали: излом брови, родинки, ямочки, едва заметное дрожание пальцев, сжимающих край пальто, манеру наступать на пятку. Ведь если задуматься, за каждым из этих лиц скрывается вселенная свой путь, свои невысказанные трагедии, постыдная любовь, мелкие въедливые заботы. Мне всегда безумно, до боли в висках, хотелось прожить хотя бы один день в чужом теле. Будто примерить поношенный костюм. Понять, как мыслит этот незнакомец, что чувствует, когда засыпает, какую еду любит, впитать в себя его печали, сиюминутные радости, его ночные страхи и глупые сомнения. Самое удивительное и пугающее, что вообще существует в этом мире — это люди. В какой именно момент мы осознали себя людьми? Когда мы заигрались в этот театр, придумали для себя нелепые роли, начали с важным видом решать, что правильно, а что нет? Все мы кажемся сами себе такими грандиозными, монументальными, будто сама планета со скрипом остановит свое вращение после нашего ухода. Но за всей этой напускной важностью стоит один и тот же первобытный, леденящий страх. Страх пустоты. Мы катастрофически не умеем признавать собственную уязвимость. Мы прячем ее за чинами, деньгами, манерами. Хотя когда-нибудь всё это станет абсолютно неважным.

Кажется, я отвлекся.

Все эти мысли привычным потоком шли в моей голове, пока я неподвижно смотрел на пол. Из-под распростёртого тела, тускло поблескивая в полумраке, вытекала тёмная, густая, тягучая кровь. Она медленно и уверенно расползалась по деревянным половицам, заполняя трещины и отвоевывая сантиметр за сантиметром. Я смотрел на это пятно и думал- вот ещё минуту назад здесь был живой человек. Он дышал, о чём-то размышлял, нёс в себе целый ворох планов, воспоминаний и глупых надежд. А теперь его нет. Осталась лишь эта остывающая, лениво разрастающаяся лужа.
Но, думаю, обо всем этом нужно рассказать по порядку. Я не стану утомлять вас скучными хрониками своего детства и юности в конце концов, сейчас когда время для меня замерло над этим телом, всё прошлое кажется мне блеклым и неважным. Одно я знал наверняка, потому что мне твердили об этом с малых лет-люди называли меня красивым. Мое лицо обладало той правильной, холодной симметрией, которая завораживает толпу. Но кому, скажите на милость, какое дело до безупречных черт лица, если ты едва понимаешь, зачем ты здесь? Я был вдумчивым, тяжелым ребенком и весьма молчаливым. Моя красота не помогала мне, скорее наоборот она создавала дистанцию, превращая меня в живую статую. Я рос нелюдимым, мне претило говорить с людьми, вступать в их пустые, ритуальные беседы. Но я обожал — нет, я был одержим — наблюдением за ними. Я коллекционировал чужие жесты, запоминал случайные взгляды, а по вечерам фантазировал об их убогих или, напротив, таинственных буднях.

Иногда от невыносимой скуки я шел после школы за каким-нибудь случайным прохожим, который приглянулся мне в толпе. Я шел за ним квартал за кварталом, как тень, и буквально втискивался в его пластику копировал его сутулость, его хромоту, манеру держать руки в карманах или резко оборачиваться на шум. Поверьте, во всем этом не было ни капли зла или насмешки. Это был мой способ познания. Я действительно, хотел узнать каково это, быть другим? Когда мне исполнилось четырнадцать, матушка, шурша юбкой, всё настойчивее требовала от меня выбора жизненного пути. Она устраивала долгие допросы, расспрашивая, кем бы мне хотелось стать. Надеть ли мне строгий ладный костюм и заняться цифрами в банке, как отец? Или отдать предпочтение мундиру и службе в армии, как мой старший брат? В те моменты я испытывал настоящую панику, граничащую с тошнотой. Я растерялся. Мне хотелось прожить тысячи разных жизней одновременно побыть и нищим, и королем, и безумцем, и праведником. А у меня была всего лишь одна, куцая, ограниченная временем жизнь. Это так остро, так глубоко меня огорчило, что я не мог выдавить из себя четкого ответа. И тогда, глядя матушке прямо в глаза, я тихо сказал, что хотел бы просто… смотреть на людей. Матушка посмотрела на меня снисходительно, как смотрят на глупого ребенка, вздохнула и ничего не ответила в тот день. А я… я так и не нашел этого ответа по сей день Когда пришло время, родители приняли решение за меня раз уж я не выбрал ничего сам. Меня отправили в армию. Там, среди казарменного однообразия, я окончательно превратился в автомат. Я выполнял приказы безупречно и механически, словно заведенный хронометр. Сослуживцы сторонились меня, моя замкнутость в сочетании с правильным, неподвижным лицом пугала их, они чуяли во мне чужака.

День за днем. Одно и то же. Рутина свивалась в удушливую петлю. Но страшнее всего было то, что я оказался заперт с одними и теми же людьми. За месяцы совместной службы я изучил их черты до мельчайших постыдных подробностей. Я знал каждую их гримасу, каждый прыщ, каждую глупую шутку за секунду до того, как она будет произнесена. Их предсказуемость вызывала у меня почти физическое отвращение. Человеческая природа, лишенная тайны, казалась мне плоской и убогой. Однажды ночью я просто ушел. Без плана, без страха, движимый лишь невыносимым голодом по неизвестности. Так начался мой путь скитальца. Я колесил по Америке, меняя города как грязные перчатки, ведомый лишь своим странным, болезненным хобби выслеживать и впитывать чужие жизни.

В тот год я оказался в одном из крупных городов. Воздух дышал шальным богатством, дешевым виски и блеском лакированных туфель. Лоск главных улиц слепил глаза. Но жизнь, преподнесла мне сюрприз там, куда лоск не долетал. Я свернул в глухой переулок между двумя высокими кирпичными зданиями. Этот карман темноты казался трещиной в сияющем фасаде города тихий, холодный угол, которому не было никакого дела до гремящего снаружи джаза и пьяного смеха. И там, на грязном асфальте, я увидел женщину. Она лежала неподвижно. Ее нос был неестественно изогнут и разбит, по щеке текла темная струйка крови. Но, к моему изумлению, ее лицо выражало абсолютное умиротворение. Единственным источником света была голая маленькая лампочка над черным входом в какой-то клуб, желтоватый луч падал прямо на нее, превращая этот грязный тупик в театральную сцену. Женщина задумчиво смотрела в глухое ночное небо. Услышав мои шаги, она не испугалась. Лишь слегка приподнялась на локтях, и в тусклом свете я разглядел, что она старше меня в углах ее глаз уже залегли тени опыта.
— О, здравствуйте! — ее голос прозвучал неожиданно бодро, даже празднично для человека, лежащего в крови среди мусорных баков. Я тут пытаюсь разглядеть звезды. Знаете, я так давно не видела звезд. Кажется, этот город сожрал всё, что было мне дорого. И вот, я лежу здесь и думаю неужели это всё? Неужели я больше никогда не увижу ни одной звезды? Ни единой, даже самой крошечной? И представляете облака только что разошлись! Вон они. Я насчитала целых три. Вот же удача, а? Не хотите прилечь рядом и посмотреть на небо со мной? В ее манере говорить была какая-то детская, почти легкомысленная бойкость. Кто-то другой принял бы ее за сумасшедшую, за девицу легкого поведения или беспечную дурочку, получившую по заслугам в кабаке. В ее разбитом лице, в этой нелепой болтовне на грязном асфальте было столько странной живой магии, что я оказался совершенно очарован. Я не нашел ни одной причины ей отказать. Я опустился на холодный асфальт прямо в своем пальто, и мы легли плечом к плечу.
Это была одна из самых удивительных ночей в моей жизни. Она оказалась невероятно энергичной и болтливой. Она говорила без умолку всю ночь напролет, пересказывая какие-то нелепые истории, смеясь над собственными синяками, рассуждая о мужчинах, о выпивке, о джазе и о том как пахнет море в Портленде. Она трещала как заведенная, а я впервые в жизни не скучал. Я слушал, затаив дыхание, ловя каждый оттенок ее хриплого голоса, и впитывал чужую жизнь, которая в этот миг спасала меня от моей собственной.

В следующий раз мы столкнулись на той же самой улице несколько дней спустя. Она суетливо, почти лихорадочно бежала, прижимая к груди поношенную сумочку и совершенно не замечая никого вокруг. Ведомый мгновенно вспыхнувшим любопытством, я прибавил шаг и последовал за ней, как тень. Она резко свернула за угол. Я бросился следом, едва поспевая, но повернув, обнаружил лишь пустой тупик. Я огляделся по сторонам, и внутри кольнуло неожиданное, острое разочарование — неужели упустил? Неужели так и не узнаю, куда она так отчаянно стремилась? Но тут за моей спиной раздался громкий, намеренный стук. Я не из пугливых, поэтому даже не вздрогнул лишь медленно обернулся.
Из-за ржавых мусорных баков вышла она. Выглядела она раздосадованной и слегка злой: -Ну вот, даже не дернулся! А я так хотела тебя напугать. Ты чего тут слоняешься? Не смог пройти мимо такой красотки, как я?
Под её прямым, лукавым взглядом я впервые в жизни искренне засмущался. Опустив глаза, я тихо ответил, что мне просто стало любопытно, куда она так спешит.
-О, так ты у нас любознательный, да? — она рассмеялась, и этот смех эхом отразился от кирпичных стен. -Ну что же, тогда будешь моим кавалером на этот вечер. Пойдем-пойдем, тебе понравится.
Мы прошли в самый наводящий тоску тупик подворотни, где скрывалась неприметная железная дверь. Она звонко, особым ритмом постучала. Окошко со скрипом приоткрылось, и на нас уставились тяжелые глаза огромного мужчины, с виду чистокровного итальянца. Увидев мою спутницу, он молча отодвинул засов. Стоило переступить порог, как нас оглушило. Это было казино — подпольный оазис пороков. Плотный сигаретный дым висел под потолком, пахло дорогим парфюмом, пролитым джином и азартом. В полумраке звенели бокалы, мужчины в дорогих костюмах бросали кости, а невероятно красивые женщины в блестящих платьях с бахромой кружились в такт надрывному джазу. Оказавшись здесь, она преобразилась. Ее глаза, еще минуту назад уставшие, засияли ярче неоновых вывесок. В этом вертепе она была на своем месте заметная, шумная, настоящая королева полусвета. Она шла сквозь толпу, небрежно кивая и здороваясь направо и налево, а я шёл позади и с каждым шагом всё острее понимал она бывает здесь слишком часто. А я… я был здесь абсолютно чужим. Мы устроились у барной стойки. Она заказала виски, повернулась ко мне и принялась бесцеремонно меня разглядывать — И так, красавчик, что же ты за фрукт такой? Прекрасное лицо, манеры, загадочность -всё при тебе. А шатаешься по кабакам со взрослой теткой. Неужели ни одна девица тебя до сих пор не охмурила?
Этот вопрос застал меня врасплох. Я знал, как люди одержимы этой идеей. Они всю жизнь тратят на поиски какой-то мифической родственной души, любви называйте это как хотите. Но я никогда не был влюблен. Я не понимал этого чувства, оно казалось мне странным.
Взглянув в её блестящие глаза, я ответил прямо -Любовь? А зачем она мне?
Она вскинула брови вверх, искренне удивляясь моей холодности. — Мальчик мой… Да хотя бы для того, чтобы чувствовать себя кому-то нужным!
— Нужным? — переспросил я, смакуя это слово, как незнакомое горькое блюдо.
— Конечно! — с жаром подхватила она, подавшись вперед. — Неужели ты никогда не хотел просыпаться с мыслями о другом человеке? Чтобы внутри, в самом животе, порхали бабочки, а солнце на улице светило ярче?
Я слегка усмехнулся: — Но солнце светит одинаково ярко всем. Независимо от того, один ты или нет.
-Эх ты, зануда, — выдохнула она, качая головой. -Поверь мне, любовь открывает в тебе то, о существовании чего ты даже не догадывался. Она способна подарить тебе новую жизнь, настоящие мечты, стремления… Она дарит чертово вдохновение!
— Значит, она может и лишить меня всего этого, -парировал я, и мой голос прозвучал неожиданно жестко. -Если любовь способна всё это дать, значит, она точно так же способна это забрать. Зачем мне добровольно обрекать себя на страдания?
Она замолчала. Посмотрела на меня долгим, пронизывающим взглядом, в котором сквозила жалость, и тихо спросила: — А разве ты сейчас… уже не страдаешь?
Этот вопрос ударил под дых. Я на секунду задумался, вглядываясь в дно пустого стакана. Вспомнил свою монотонную армию, своё вечное одиночество среди толпы, свою скуку. -Пожалуй… да, -тихо признался я.
-Ну вот видишь! — она победно улыбнулась, хотя в её улыбке была грусть. -Значит, капельку прекрасного из этих страданий мы имеем право получить.
Она одним глотком допила свой виски и резко поднялась со стула, поправив платье.
-Ну что, я чувствую, удача сегодня на моей стороне. Еще бы, ведь у меня такой прекрасный спутник! Идем, сыграем в рулетку. Я посмотрел на крутящееся вдали колесо, вокруг которого толпились люди с безумными глазами. -Разве это не глупо — ставить деньги туда, где риск их потерять так велик? Она обернулась у самого стола и подмигнула мне — Мальчик мой, я и так на мели. Я здесь ради веселья, а не ради твоих постных нравоучений. Ставлю на красное!
После казино мы долго брели по остывающему ночному городу, бесцельно петляя по улицам и болтая обо всём на свете. И в эти часы во мне впервые в жизни родилась странная, пугающая потребность. Тягучая, почти физическая необходимость. Мне до боли захотелось узнать о ней всё её прошлое, её шрамы, её разочарования всю её жизнь. Но стоило мне попытаться заговорить об этом, как она остановилась, внимательно посмотрела на меня — К чему тебе знать мою жизнь? Ты ведь даже имени моего не знаешь. Разве всё это так важно? Ты видишь меня всего второй раз, но посмотри мы так чудно проводим время.
Сказать на это мне было абсолютно нечего. Она была права, а я с запозданием осознал, что действительно до сих пор не знаю, как её зовут. Она подняла взгляд к тёмному небу, зажатому между крышами небоскребов, и вдруг искренне, захлёбываясь, обрадовалась, словно ребёнок — Ура! Снова видно звезды!
Я посмотрел вверх, на эти блеклые светящиеся точки, едва пробивающиеся сквозь городской смог.
-Чем же вам так нравятся звезды? — спросил я, искренне не понимая её восторга.
Она тихо вздохнула, и в её голосе впервые прорезалась легкая усталость — Какой бы ужас ни происходил на этой бренной земле, какие бы трагедии тут ни разыгрывались, они… они всё равно будут сиять точно так же ярко. Им всё равно. И эта мысль всегда вселяла в меня надежду.
Мы дошли до окраины скромного, кричащего бедностью итальянского квартала. Воздух здесь пах дешёвым табаком, гнилыми овощами и сыростью. У покосившегося крыльца одного из домов она резко обернулась ко мне. На её лице, освещённом тусклым фонарем, заиграла лукавая улыбка.
-Ну что же, мой прекрасный ночной герой… Надеюсь, судьба будет к нам милосердна и позволит встретиться ещё раз.
Она легко приподнялась на цыпочках. Я почувствовал тонкий, смешанный запах её парфюма и виски, а в следующую секунду её губы коснулись моей щеки. Это был быстрый, невесомый поцелуй — не обещание, а скорее прощальное благословение. Она повернулась и стремительно ушла в темноту, оставив меня стоять посреди пустой улицы. Я коснулся пальцами щеки. Кожа в том месте горела. Я остался один под равнодушными звёздами.

Следующий месяц я перебивался случайными заработками, оставаясь в городе исключительно ради надежды встретить её ещё раз. Обычно я редко задерживался на одном месте дольше трёх недель — скука гнала меня дальше, но теперь соблазн впервые был слишком велик. Я устроился грузчиком в местную типографию. Ранним утром, швыряя тяжелые, пахнущие свежей краской пачки газет в кузов грузовика, я случайно скользнул взглядом по улице и замер.
Она сидела за столиком уличного кафе на другой стороне дороги. На ней был изящный, лёгкий шарф, но даже он и слой косметики не могли скрыть новые синяки на её лице. Она выглядела смертельно уставшей. Её глаза были абсолютно пустыми в них не осталось того ночного задора, они не выражали ровным счётом ничего. Впервые я увидел в ней своё собственное отражение, ту же холодную отстранённость от мира. В этой утренней серости она казалась такой хрупкой, уязвимой и одновременно прекрасной, что я не мог оторвать от неё взгляда, пока грузовик не тронулся с места. Закончив таскать газеты, я втайне надеялся застать её на том же месте. Но когда я обернулся к кафе, столик уже пустовал. Раздосадованный и опустошённый, я медленно побрёл обратно к кирпичному зданию типографии.
— Мой ночной герой теперь сияет при свете дня! — раздался вдруг звонкий голос за моей спиной. Я резко обернулся. От её утреннего пустого взгляда не осталось и следа. Она окинула меня быстрым взглядом с головы до ног и лукаво прищурилась — Так значит, ты у нас ещё и силач?
Она шутливо согнула руку в локте, демонстрируя бицепс, прямо как силачи на цирковых афишах, и рассмеялась. -Итак, могу ли я рассчитывать, что сегодня ты вновь составишь мне компанию?
-Да, — кратко ответил я. Моё сердце пропустило удар, хотя лицо оставалось неподвижным.
— В восемь вечера у типографии. Не опаздывай, красавчик.
Она круто повернулась и пошла прочь, покачивая бедрами, а я остался стоять на залитом солнцем асфальте, считая часы до восьми.
Мы встретились ровно в восемь, и она повела меня в место, где я никогда раньше не бывал. Это был просторный, утопающий в табачном дыму зал с аккуратными столиками, чем-то напоминающий дорогой ресторан, но с небольшой деревянной сценой в глубине. Я подумал, что мы пришли на выступление джазовых музыкантов.На пороге моя спутница обнялась с официанткой, обменявшись с ней парой быстрых, полупонятных фраз. Я снова увидел, с каким лихорадочным, почти детским рвением она утягивает меня за собой вглубь зала. Мы присели за дальний столик у стены. На сцене пока было пусто. Она заказала выпивку, подпёрла подбородок ладонями и непринужденно спросила -Ты любишь читать?
-Да, иногда я читаю, -ответил я безучастно.
— А у тебя есть любимые авторы?
— Нет, — я покачал головой, глядя, как официант ставит перед нами бокалы. -Мне кажется, все они пишут об одном и том же.
Она высоко вскинула брови, и в её глазах мелькнул искренний азарт
— Да неужели? И о чём же, например, по-твоему, пишут абсолютно все писатели мира?
Я посмотрел на неё, затем на пустую сцену, над которой дрожал тёплый воздух от софита. — О страхе, -тихо, но уверенно сказал я. -О страхе одиночества, страхе смерти и о попытках этот страх замаскировать. Они называют это любовью, долгом, поиском истины или предательством, придумывают сотни изящных сюжетов и метафор. Но если снять эти красивые обёртки, под ними всегда остаётся одно и то же- испуганный человек, который не знает, зачем он брошен в этот мир, и отчаянно пытается ухватиться за чужую руку, чтобы не сойти с ума от этой пустоты. Писатели просто продают нам чужие иллюзии, чтобы мы на пару часов забыли о своих собственных.
Она молча смотрела на меня, и её пальцы медленно сжали ножку бокала. Маска лёгкой весёлости на секунду соскользнула с её лица, обнажив ту самую утреннюю, глубокую усталость.
Но уже через мгновение на её губы вернулась прежняя, привычная улыбка -лёгкая, почти невесомая.
-Ну тогда… это должно тебе понравиться — произнесла она лучезарно улыбнувшись.
Она резко поднялась из-за столика, оставив шампанское недопитым, и уверенным, летящим шагом направилась к сцене. Только сейчас, оглядевшись, я понял, что мы оказались не в обычном кабаке, а в литературном клубе. Вокруг шелестели страницы, люди нерешительно переговаривались, ожидая тех, кто осмелится выйти к микрофону под тусклый свет единственного софита. Она поднялась на деревянный помост. Шум в зале утих здесь её явно знали и ждали. Она поправила свой изящный шарф, прикрыла глаза, и из её уст, почти шёпотом, полились первые строки, мгновенно заполнившие всё пространство

В могилах — покой. Там не ведают скорби людской,
Там смолк этот вечный, напрасный и тягостный бой.
Земля принимает любого -царя и шута, И в черных глазницах земли не болит пустота.
Мы лепим из праха и страха свои имена, но каждой придуманной роли -цена лишь одна. И солнце, что слепо горит над безумной толпой, овеет надгробия той же святой тишиной.
Там нет ни надежды, ни боли, ни лживых ролей.
Там время безмолвно течет средь глухих аллей. И тот, кто при жизни не знал, для чего он рожден,
В сыром погребении будет навек примирен.

Её голос, поначалу тихий, окреп и зазвучал над залом, пронзительный, лишённый всякой фальши. Каждое слово падало в тишину, как тяжёлая капля. И тут со мной произошло то, чего я не испытывал никогда прежде. В груди, за каменной стеной моей вечной скуки, что-то болезненно и резко повернулось. Сердце заколотилось так неистово, словно пыталось пробить рёбра. Этот ритм пугал и завораживал. Я слушал её в абсолютном, немом восторге, не способный отвести взгляд от её хрупкого силуэта на сцене. Она говорила о той самой пустоте, которую я носил в себе, но в её устах эта пустота обретала форму и сокрушительную силу. Когда она закончила, зал взорвался аплодисментами. Опустившись со сцены под одобрительный гул, она вернулась к нашему столику. На её щеках горел лихорадочный румянец, а глаза снова сияли тем самым живым блеском. Она присела напротив, тяжело дыша.
-Это… твоё стихотворение? -спросил я, и мой собственный голос показался мне чужим, сорвавшимся.
Она звонко, искренне рассмеялась, довольная произведённым эффектом — Да, моё. А ты удивлён, красавчик?
-Искренне, -выдохнул я, всё ещё пытаясь унять бешеный стук в груди.
— Ты издаёшь их? Твои стихи должны печатать в лучших журналах.
Она пренебрежительно махнула рукой и сделала глоток из своего бокала — Нет, конечно. Я читаю их здесь — всем желающим меня выслушать. И знаешь, мальчик мой, едва ли они будут чего-то стоить. Ведь все авторы до меня уже об этом писали.
Она одарила меня невероятно тёплым, торжествующим взглядом. А я лишь молча улыбнуться в ответ. Ночь неотвратимо шла на убыль, бледнея перед грядущим рассветом. Впервые за годы своих бесконечных скитаний я не испытывал привычной скуки напротив, меня точила тупая, саднящая тоска разлуки. У парадного крыльца ее дома мы остановились. Я задержался, вглядываясь в ее пронзительные светлые глаза, казавшиеся в густых сумерках бездонно-черными. Поддавшись какому-то живому, неведомому мне порыву, я шагнул вперед и порывисто привлек ее к себе.
-Что с тобой, мой мальчик? — в ее голосе прозвучала та привычная насмешливая нежность, хотя она и не думала отстраняться. — Неужели мои стихи произвели на тебя столь сильное впечатление?
Окончательно в поглотившем меня чувстве, я прижал ее к груди еще крепче. — Вы самая удивительная женщина из всех, кого я когда-либо знал — едва слышно вымолвил я.
-Ох, не смущай меня — она издала тихий смешок, и я ощутил на своей шее ее теплое дыхание. — Остерегитесь юноша, я могу и влюбиться.

В следующее мгновение хрупкое полотно реальности с треском разорвалось. Из темного зева парадной вынырнула грузная мужская фигура. Человек тяжело дышал и был растрепан, точно вскочил с постели в припадке бешенства. Не проронив ни звука, он бросился на нас. Грубо вырвав ее из моих объятий и намотав на кулак ее волосы, он с ожесточением отшвырнул ее прочь. В сонной тишине улицы хлесткая пощечина прозвучала сухо и звонко. -Дрянь! -прохрипел он. — Снова таскаешься черт знает где!
Затем он медленно повернулся ко мне. Его лицо исказила гримаса первобытной, слепой злобы.
-А ты еще что за пижон?
Он тяжело шагнул в мою сторону.
— Нет! — истошно вскрикнула она. Сорвавшимся голосом, едва приподнявшись с грязных камней и протягивая руку, словно силясь заслонить меня от надвигающейся беды, она выкрикнула — Не тронь его! Беги, мальчик мой! Беги!
И я бросился прочь. Мною двигала не банальная трусость, но всеобъемлющая, оглушающая растерянность. Всю свою сознательную жизнь я оставался лишь зрителем, бесстрастным созерцателем чужих драм, изучающим человеческую породу с почтительного расстояния. Но теперь, когда чужая, нечистоплотная действительность с размаху вторглась в мой уединенный мирок, мой рассудок попросту отказался это принимать. На меня обрушился хаос из стыда, отчаяния и полного непонимания законов этого грубого физического мира. Я был парализован тем страшным открытием, что впервые оказался брошен на подмостки, в самую гущу разыгрываемой трагедии, навсегда потеряв свое безопасное место в партере. Я бежал по темным улицам, задыхаясь, ведомый не инстинктом самосохранения, а слепым смятением чувств. Ее голос всё еще эхом отдавался в моих ушах, но я не смел остановиться. Я бежал, пока грудь не обожгло огнем, а ноги не сделались свинцовыми. Рухнув на холодные, камни в каком-то глухом тупике, я сжался в комок. И там, во мраке, впервые со времен далекого детства я закрыл лицо руками и горько, навзрыд заплакал от собственного жалкого бессилия, от внутренней пустоты и от того, что мир внезапно оказался столь невыносимо осязаемым и жестоким.

Спустя несколько дней, сквозь мерный, оглушающий лязг печатных станков, мне крикнули, что меня ожидают у ворот. Выйдя на улицу, я замер внезапно вспыхнувшая радость тотчас же отравилась острой растерянностью. Она стояла у грубой кирпичной кладки, озаряя хмурый день чересчур яркой, напускной лучезарной улыбкой. Она держалась так бойко и непринужденно, словно той жуткой ночи, того темного переулка и моего малодушного бегства никогда не существовало. Однако суровая реальность была безжалостно впечатана в её лицо вокруг глаза расплылся пугающий, лилово-свинцовый кровоподтёк, а белок был залит кровью от лопнувших сосудов.
— Ну, как твои дела, красавчик? Ах, отчего ты такой серьезный? Ты ведь не из робкого десятка! — она звонко рассмеялась, и эта отчаянная, фальшивая беззаботность резанула меня по живому больнее любого крика. Я видел, с каким надрывом она возводит эту хрупкую стену, как её рассудок судорожно цепляется за легкую, щебечущую интонацию, дабы не сорваться в пропасть собственного отчаяния. Я молча шагнул к ней вплотную. Не отрывая взгляда от её изувеченного лица, я медленно поднял руку и почти невесомо, одними кончиками пальцев, коснулся нетронутой щеки.
-Не надо, мальчик мой — проронила она, и её блестящая улыбка болезненно дрогнула. В голосе проскользнула глухая, едва сдерживаемая тоска. — Со мной всё в порядке.
Она отвела взгляд, спешно возвращая на лицо маску беспечности, и спросила — Так в котором часу ты освободишься?
— В пять, — тихо отозвался я.
-Славно! Я буду ждать тебя здесь ровно в пять.
Вечером, прихватив бумажный сверток с бакалеей, мы отправились к ней. Это оказалась крохотная, донельзя скромная квартирка, где неугомонный шум улиц вяз в тяжелых, пыльных портьерах. Пока она хлопотала у плиты, напевая какой-то легкомысленный мотивчик, я помогал ей нарезать овощи. В комнате царил удивительный, почти забытый мною покой.
— Знаешь, что я тебе скажу, красавчик — произнесла она, не отрываясь от стряпни. — Люди вконец разучились ценить домашние ужины. В них сокрыто куда больше подлинной искренности, чем в любом модном ресторане. А ведь публика готова швырять безумные деньги, лишь бы им прислуживали именитые повара -и всё ради того, чтобы потешить собственное тщеславие. К чему вся эта мишура? Я бы, не раздумывая, отдала все богатства этого мира, лишь бы еще раз ощутить вкус пасты, которую стряпала моя матушка. Никто не умел готовить так, как она. Матушка неизменно твердила, что секрет этого вкуса кроется в материнской любви. Она умолкла на мгновение, задумчиво глядя на кипящую воду, и её спина вдруг напряглась.
-Однако, когда я сама сделалась матерью, паста отчего-то вкуснее не стала.
Я замер с занесенным ножом. -Я не знал, что у тебя есть дети.
— О, да. У меня был сын. Ему едва минуло три года. Чудный мальчик, весь в меня, а глаза бескрайние, как океан.
Она принялась рассказывать о нем, и в её голосе зазвучало такое кристально-чистое, светлое упоение, что тесная кухонька словно наполнилась свежим воздухом. Когда она смолкла, я еще не постигнув жестоких правил этой игры, осторожно спросил
— Доведется ли мне с ним познакомиться?
В её светлых глазах тотчас же отразилась скорбь, которую уже нельзя было скрыть за улыбкой. — Боюсь, это невозможно. Он скончался пять лет тому назад.
Эти слова повисли в воздухе свинцовой тяжестью. -Примите мои глубочайшие соболезнования.
— Оставь, мальчик мой, к чему эти формальности? -она отмахнулась с фальшивой, наигранной легкостью.
-Едва ли ты способен разделить мою боль. Все мы рано или поздно несем утраты. Скажи ка лучше, тебе самому доводилось терять кого-то по-настоящему?
-Нет — ответил я со спокойной прямотой.
— В таком случае, истинная боль утраты тебе еще неведома.
На какое-то время между нами повисло молчание. Она расставила приборы, вновь нацепив на лицо бодрое выражение. — Ну же, приступай, пока не остыло!
Но аппетит покинул меня. Я безотрывно смотрел на багровый кровоподтёк на её лице, терзаемый одним-единственным вопросом.
-Скажи… Что за человек был с тобой той ночью?
— Ах, этот? Это мой супруг. Могу сказать о нем лишь одно -рука у него крепкая! — она звонко рассмеялась, пытаясь перевести всё в грубую шутку, но мне было отнюдь не до смеха.
-Отчего же ты не покинешь его? — Покину -она легкомысленно пожала плечами. — Но что это, изменит?
— Как минимум то, что тебя перестанут бить.
Она горько усмехнулась, и на секунду сквозь веселье проступила бездонная усталость. Она осторожно коснулась кончиками пальцев синяка под глазом. -А, ты об этом… Поверь мне, красавчик, физическая боль — ничто в сравнении с увечьями душевными.
— Довольно поэтично и не банально — невольно сорвалось с моих губ.
— Ба! — она вскинула брови в неподдельном, радостном изумлении. — Неужто я слышу в твоем ледяном тоне нотки подлинного сарказма?
Почувствовав, как густая краска приливает к щекам, я потупил взор в тарелку окончательно смутившись. Остаток ужина прошел в молчании мы лишь изредка обменивались короткими взглядами и робко улыбались друг другу. И там, в этой простой кухонной тишине, я внезапно осознал пугающую истину. Впервые за всю свою жизнь я был абсолютно, безоговорочно счастлив.

После ужина мы перешли в крохотную гостиную и опустились на продавленный диванчик. Тишина между нами сделалась еще более плотной, осязаемой, в ней чувствовалось лишь странное, почти уютное понимание.
Внезапно она встрепенулась, точно очнувшись от глубокого сна. -Ах, вот же дурочка, совсем забыла! — протараторила она с напускной живостью, легко вскочив на ноги.
Она упорхнула в прихожую и мгновение спустя вернулась со своим изрядно истрепанной сумочкой. Порывшись в ней, она извлекла на свет небольшой блокнот в потертом переплете и с театральной торжественностью протянула его мне -Это тебе красавчик. Дарю, как самому преданному моему поклоннику.
Я с осторожностью принял книжицу. Потертая кожа обложки еще хранила тепло её рук. Открыв первую страницу, я увидел стихи, выведенные удивительно твердым, каллиграфическим почерком. -Ну как, нравится? — её глаза заблестели в полумраке. — Я там даже оставила дарственную надпись.
Я перевернул страницу. На пожелтевшем форзаце чернели свежие чернила: Моему ночному герою. Лили.
— Лили… — почти беззвучно произнес я, пробуя это имя на вкус. Оно казалось слишком хрупким и чистым для этого грубого мира. — Да, всё верно. Это мое имя — она мягко улыбнулась, и в уголках её глаз залегли тонкие лучики морщинок. — Я хочу, мальчик мой, чтобы всякий раз, открывая эти стихи, ты вспоминал о нем. -Лили… я бесконечно признателен.
Я захлопнул блокнот, невольно прижимая его к груди, но мой взгляд предательски скользнул от ровных бумажных строк к её лицу — к этому пугающему, наливающемуся свинцом и багрянцем кровоподтёку. Контраст между утонченной красотой её внутреннего мира и той грязной жестокостью реальности, которую она безропотно сносила, внезапно вызвал во мне острый, почти физиологический приступ дурноты. Моя хваленая отстраненность дала очередную трещину.
— Лили -начал я, чувствуя, как слова наждаком скребут пересохшее горло. — Отчего ты не отомстишь ему?
Она замерла. Теплая улыбка медленно, точно тающий воск, сползла с её лица, обнажив пугающую, ледяную ясность. Она посмотрела на меня так, как смотрят на несмышленого ребенка.
-Отомстить? — она слегка склонила голову набок. — Мальчик мой, разве месть не рождается там, где посягнули на нечто подлинно ценное?
Я нахмурился — Признаться, я не понимаю твоих слов. Он поднимает на тебя руку. Он отнимает твою гордость, твою нормальную жизнь.
Она тихо, безрадостно рассмеялась и неспешно прошлась по комнате — Гордость… Жизнь. Все эти так называемые ценности — она произносила эти слова с легким, почти аристократическим презрением. — Жизнь, любовь, честь, сострадание, дружба. Всё это — лишь бесчисленные смыслы, которыми люди отчаянно силятся заполнить зияющую внутри пустоту. И знаешь, красавчик, в чем кроется их главная тайна? Они существуют при одном-единственном условии. Если ты свято веришь, что они есть -они есть. Стоит перестать верить -и их нет. Они рассеиваются, как сигаретный дым. Мой супруг не властен отнять у меня ничего ценного, я больше не верю ни в один из этих красивых миражей. Она остановилась. Её силуэт в густом, желтоватом свете торшера казался пугающе хрупким, выхваченным из мрака, но в голосе её зазвучала совершенно новая, темная и завораживающая сила. -Но было кое-что… -она перешла на заговорщический полушепот, в котором сквозила едва уловимая маниакальная нота. -Нечто такое, что будоражило меня всегда. Больше всего на свете. Куда сильнее любой придуманной людьми любви.
Она неспешно приблизилась к брошенной сумочке. Её тонкая рука скользнула в темное нутро ридикюля. Когда она вытащила руку обратно, свет лампы блеснул на холодном, тяжелом металле. На её раскрытой ладони лежал маленький вороненый револьвер.
Я сидел не смея шелохнуться. Дыхание болезненно замерло в груди. В этот миг я окончательно сделался тем, кем, в сущности, был всегда — зрителем. Я смотрел на неё, завороженный этой жуткой, гипнотической сценой, не в силах ни вмешаться, ни отвести взора. Она медленно, с какой-то пугающей лаской провела большим пальцем по тусклой стали барабана. В её глазах не читалось ни страха, ни истерики — лишь абсолютная, леденящая ясность рассудка, присущая человеку, который, наконец, отыскал выход из темного лабиринта.
— Люди обожают рассуждать о слепой фортуне, о великих путях, которые они якобы избирают -её голос звучал размеренно и глубоко, заполняя собой всё пространство тесной комнаты. — Но истина в том, мальчик мой, что мы попросту плывем по течению. Мы барахтаемся в мутной воде, судорожно хватаемся за плавающие обломки и тешим себя нелепой иллюзией контроля. Мы никогда не ведаем наверняка, что поджидает нас за следующим поворотом, но ведь это так комично… Итог-то всегда неизменен. Финал предначертан задолго до нашего рождения, и он абсолютно одинаков для всякого.
Она сделала медленный шаг, но смотрела словно сквозь меня, в пустоту за пределами этих стен. -Знаешь, я ведь искала. Я честно пыталась отыскать эти смыслы — на её губах заиграла горькая, бесконечно уставшая улыбка. — Я искала их в любви, отдавая себя без остатка. Искала в азарте, ставя на кон последнее под треск рулетки. Я пыталась нащупать грань между добром и злом, я даже пыталась разглядеть Бога на дне бутылок и в пустых глазах случайных прохожих. Я перепробовала всё. Но смыслов там не оказалось. А сил… сил у меня больше не осталось. Это на редкость странное чувство, красавчик- когда сосуд выпит до дна, и даже боль перестает отзываться эхом.
Она замерла посреди комнаты. В тот момент она казалась существом неземным, сотканным из глубоких теней и ускользающего времени. -Я так любила жизнь- прошептала она, и в этих словах прозвучала столь пронзительная, искренняя тоска, что у меня сдавило горло. -Я любила её. Но именно эта слепая, животная привязанность и обернулась для меня главным проклятием. Она не отпускала меня, вынуждая сносить унижения, цепляться за каждый новый рассвет, уповать на чудо. А чуда нет. Остается лишь священное право на отказ. И в эту самую минуту я впервые ощущаю подлинную свободу в своих руках.
Она перевела взгляд на меня. Её лицо, безжалостно обезображенное синяком, вдруг сделалось невероятно умиротворенным и светлым. Она улыбнулась мне — так же тепло и беззащитно, как улыбалась тогда, в грязном тупике под ночным небом.
-Как твое имя, мальчик мой? -спросила она с такой мягкой обыденностью, словно мы лишь минуту назад были представлены друг другу.
-Луи -тихо, одними губами выдохнул я, чувствуя, как по щеке скатывается ледяная слеза.
-Луи… -она повторила это имя с такой щемящей, невыразимой нежностью, словно вложила в эти звуки всю свою нерастраченную любовь. -Какое славное имя.
Не отрывая от меня своих пронзительных, сделавшихся вдруг прозрачными глаз, она поднесла дуло к виску. Я не успел ни вскрикнуть, ни броситься к ней наперерез. Следующее, что разорвало барабанные перепонки был оглушительный, сухой треск выстрела, который вдребезги разнес тишину. Тело грузно и безвольно рухнуло на половицы. В ушах стоял непрерывный глухой звон. Я опустил взгляд. Из под распростертого тела Лили, тускло поблескивая в полумраке, начала медленно, неотвратимо расползаться по дереву темная, густая, тягучая кровь она заполняла щели.
Эхо выстрела еще металось между тесными стенами гостиной, когда я словно во сне, медленно опустился на колени. Моя рука, повинуясь некоей слепой силе, потянулась к оброненному револьверу. Вороненая сталь обожгла ладонь чужим, безвозвратно ушедшим теплом. Я перевел взгляд на Лили. И в это мгновение произошло нечто совершенно непостижимое я не почувствовал ровным счетом ничего. Ожидаемый шквал скорби, ужаса или отчаяния так и не обрушился на меня. Вся та робкая нежность, весь тот трепет, что зарождались во мне ранее исчезли, бесследно испарились, оставив после себя лишь гулкую, всепоглощающую пустоту. Я смотрел на ее безжизненное, вдруг ставшее чужим лицо и до конца не мог постичь природу ее выбора. Бунт против абсурда? Желание поставить финальную точку? Теперь всё это казалось нелепым. Она просто перестала быть, превратившись в безмолвную материю, лишенную всякого смысла.

Вдруг щелчок дверного замка привлек мое внимание. По коридору раздались тяжелые, грузные шаги. На пороге гостиной возник он. Ее муж. В его глазах, еще секунду назад мутных от привычной злобы, вспыхнул слепой, животный шок. Он широко распахнул глаза, его челюсть отвисла когда он увидел расплывающееся багровое пятно, бездыханное тело своей жены и меня, застывшего на коленях с револьвером в руке. Я медленно поднялся. Во мне не зародилось ни жажды справедливости, ни ненависти за те синяки на ее лице, ни даже инстинктивного страха за собственную жизнь. Лили была права месть возникает лишь там, где посягнули на что-то ценное. А для меня в этой комнате больше не осталось ничего, что имело бы цену. Этот мужчина был не врагом, а просто еще одной декорацией в затянувшемся спектакле. Я поднял руку спусковой крючок поддался удивительно мягко, почти без сопротивления. Грянул второй выстрел. Мужчина нелепо взмахнул руками, словно пытаясь ухватиться за воздух, и тяжело осел на дверной косяк, съехав на пол, как тряпичная кукла, из которой грубо выдернули стержень. Я перешагнул через него с тем же холодным безразличием, с каким перешагивают через грязную лужу. Оказавшись на улице, я растворился в ночи. Город вокруг продолжал дышать своим, суетливым весельем. Ревели моторы тяжелых автомобилей, где-то вдалеке надрывно плакал джазовый саксофон, из подворотен доносился пьяный смех женщин в шелковых платьях. Я брел сквозь эту толпу абсолютным призраком, выпотрошенным изнутри. Мысли текли вяло, тягуче. Человеческие страсти, их погоня за счастьем, их страх перед концом всё это казалось мне теперь смехотворной, пустой суетой.
Мои ноги, повинуясь слепой памяти тела, сами привели меня в узкий, глухой переулок, зажатый между двумя кирпичными зданиями. Пахло сыростью и гниющими отбросами. Я опустился на землю и лег прямо на холодный асфальт, не заботясь о том, что испачкаю пальто. Я заложил руки за голову, в точности так, как это делала она в ту нашу первую встречу, и устремил взгляд вверх. Ночное небо над городом было наглухо затянуто тяжелыми, свинцовыми тучами. Ни единого просвета. Ни единого проблеска света. Я смотрел в эту глухую, непроницаемую темноту и думал, не испытывая ни тоски, ни надежды
Интересно… а увижу ли я сегодня звезды?