Гей-парад за целковый

Несколько дней моя любимая, ходит, словно зашила рот. Я и рад: попью в гараже пивка, и тихо-тихо в койку. Странно, но и тёща косится прокурором. «Заразы, обе, интригуют», – думал вначале. Но, заметив, что чешуйчатые молчат и между собой, облегчённо вздохнул. На работе мужики на ушах: слушок промелькнул, будто в воскресение местная общественность затеяла парад любви. На заводе решили, новый мэр славу ищет: в городишке в рост бардак, значит, праздник в самый раз. С утра в окно стук. Испугался, что стеклу крышка. Слышу, вопит Федька, сосед, из дома напротив, зовёт зачем-то на улицу. Выхожу, вижу, толпа обсуждает что-то, руками машут. Ничего не разобрать. Спрашиваю: – Что стряслось? – Конец света! Содом и Гоморра! Нехристи восстали! – запричитала знакомая старуха. «Ясно», – подумал я, направляясь в народ, но вспомнил, что в трусах. Вернулся в дом. Окликнул любимую… Позвал тёщу… Тишина… Плюнул, натянул трико и на улицу. Люд скрылся за угол. – Куда спешим? – спрашиваю, бегущего рядом мужика. – На площадь! Там, вроде, народное гулянье! – В честь чего? – Шо, брат, с похмелья? Я смолчал, разумея, что странные слухи обросли явью. Площадь кипела. Взмыленные полицейские требовали освободить место под мероприятие. Пульнули из ракетницы. Народ примолк, попятился… Мне удалось пролезть в первый ряд. И, я обомлел, на крыльце мэрии розовая трибуна возвышается, а заводской оркестр инструменты настраивает. Ох! Знать бы, что это удивление, только, мелочи. В десять заиграли «Варшавянку». – Ладно, хоть не похоронку, – усмехнулся кто-то рядом. Подобное – озвучили и сзади. Обернулся. Увидел коллег с завода. Один из них поинтересовался: – Бабы, голые-то, будут? Я пожал плечами. Дальние ряды разразились криками и свистом. Стражи порядка вытянулись в живую цепь. Вдалеке обозначился пыльный столб. Вскоре появилась пёстрая, радостно визжащая гурьба. Демонстранты, приплясывая, двигались вдоль зевак: веселье нарастало полным ходом. Вдруг оглушил ор, до отвращения знакомый: – Уряяяя!!! – неслось с трибуны. Вгляделся. И тут, меня передёрнуло, хуже, чем судорогой: у микрофона ликовала полуголая тёща, увенчанная шляпой с перьями. – Уххх, – выдохнул я, сжимаясь от мысли: «вот оно, лицо смерти семейного счастья». Но самая бесстыдная жуть образовалась когда, словно из-под земли, тряся голыми грудями, раскрашенными как пасхальные яйца, нарисовалась жена. До безобразия размалеванная, она держала плакат с надписью: «Свободу сексуальной фантазии и телу!» – Никак твоя! – выпучил глазёнки Федька и обтёр кулаком слюнявый рот. – Це же, всё понарошку. Да, бухие, они! – просёк моё смущение знакомый с завода и добавил: – Эй! Ты, слыхал, правда ли, что активистов, за променаж голяком, одарили по стакану «Жириновки» и целковым. Я вовсе не ханжа и не против прогресса с раскрепощением, но домой бежал, не чувствуя от стыда ног.