В преддверии Нового Века
Возрастные ограничения 18+
Удивляющая трагикомедия
В.В.П.: — Здравствуйте, здравствуйте, глубокоуважаемые телепялители! Доброго времени шуток… пардон, суток! С вами снова я, телеведущий программы «Раша Ньюс», Владимир Владимирович Пупкин. Тема нашей очередной телепередачи будет, можно прямо-таки сказать, предапокалиптического толка. Но — обо всём по порядку! Ах, да, пока я всё ещё это не забыл, хочу также добавить, что со мной сегодня в студии присутствует телесно и душевно исследователь человеческих душ Фёдор. Здравствуйте, Фёдор!
Фёдор: — Здрям!
В.В.П.: — Фёдор, ну вы прям… сразу всем им «здрям»!
Фёдор: — То времена и нравы… хотя, мой друг, вы правы — не время нынче нам к ним обращаться «здрям»!
В.В.П.: — Да вы, однако же, поэт! Не видел мир вас двести лет!
Фёдор: — Примерно так… но как же быть? В ином пришлось мне мире жить.
В.В.П.: — Ну да, пожалуй… Ладно, стоп! Вы передачу нашу в топ иначе втиснете за день — а мне стихами вещать лень!
Фёдор: — А мне теперь забавно то… вещать им будем мы про что?
В.В.П.: — Картину будем мы смотреть, проснулся русский как медведь, распался как заморский враг, как утонул британский флаг, евреи как все стены плача арабам отдали без сдачи, ЕС втянулся как к России, прибалты сколь б ни голосили, как N исполнились пророчеств, остались храмы как без зодчих, политик как пошёл вразнос и ест один теперь овёс, и, наконец, как Нова Эра вступает в гости к нам всем смело!
Фёдор: — Однако, друг, поэт вы тоже! Вам прохлаждаться здесь негоже!
В.В.П.: — Такие лавры мне достались… А вы где раньше прохлаждались?
Фёдор: — Я прохладился уж зимой, когда всё шёл к душе домой.
В.В.П.: — Зимой души? А где же лето?
Фёдор: — Слегка задержано всё ж где-то. Надеюсь, что оно придёт, и солнце Бога в мир войдёт.
В.В.П.: — Чтоб осветить полночный путь? Творится ж в мире этом жуть!
Фёдор: — Не бойтесь, друг, та жуть пройдёт — шакал завоет и помрёт!
В.В.П.: — Они уж воют, слышишь, там? Уж воздаётся по делам.
Фёдор: — Такой вот век, такое время… Всё человеческое племя уж начинает понимать, что значит душу предавать.
В.В.П.: — Об этом будет наш сюжет! Пройдёт ещё немного лет, и мир проснётся ото сна, чтоб всплыть, подлодка как, со дна.
Фёдор: — Как предсказание готично… Но то прелестно и отлично! Отмыть бы мир от грязи сей. Работай, карма, поскорей!
В.В.П.: — О том всю речь вели мы впредь. Ну что, начнём уже смотреть?
Фёдор: — Ну что ж, Владимир, как хотите! Начнём смотреть уже, кажите!
В.В.П.: — Всё ж время чудное грядёт, сюжет кто смотрит — да поймёт!
Фёдор: — Оно бывает раз лишь в мире… Сюжет смотрящий, мысли шире!
Камера в телестудии движется куда-то вбок и вверх, отображая сперва окрестности какого-то города с высоты птичьего полёта, а затем резко ныряет вниз, и перед телезрителями раскрываются панорамы различных городских улочек. Улочки быстро сменяют одна другую, камера резко ныряет туда-сюда за повороты, двигаясь на уровне третьего-четвёртого этажей зданий. Как ни странно, все улочки пустые — не видно ни души. Куда-то пропала вся традиционная людская суета, испарились все толпы, и абсолютно замолк столь традиционный для мегаполисов гам. По краям улиц в достаточно хаотическом порядке припаркованы машины — некоторые из них, кажется, даже брошены — их двери раскрыты настежь, однако никто не стремится завладеть чужим транспортным средством. Городская система освещения и светофоры по-прежнему работают, но никакого движения не наблюдается. Город как будто в одночасье вымер — окончательно и бесповоротно.
Фёдор: — Вот это да! Ну что за дело? Недавно пташка ещё пела — а ныне спрятались, как будто… Я полагаю, это утро?
В.В.П.: — Сие, конечно же, Нью-Йорк! Напоминает, впрочем, морг… Ушли все с улиц эти люди… о, нет, они не в Голливуде!
Фёдор: — А кто, позвольте, всё снимал?
В.В.П.: — То оператор наш летал!
Фёдор: — Вот это да! Сие возможно?
В.В.П.: — Сия возможность непреложна!
Фёдор: — Способны люди так летать, подобно птицам, небо знать?
В.В.П.: — Летает парочка теперь — не тесно в небе, уж поверь.
Фёдор: — Понятно, хм… А где же люди, раз мы уж все не в Голливуде?
В.В.П.: — Как тараканы все в домах — обуревает их ведь страх! Они почуяли, как будто, что в мир нисходит снова утро…
Фёдор: — Как тараканы при свете огня прочь разбегаются, ноги сломя? Делают что же все прямо сейчас?
В.В.П.: — Молятся дружно они в этот час. Просят простить все их прошлы грехи — чуют, от рая что всё ж далеки. Знают, видать, ожидает что многих — просят простить всех их грешных, убогих…
Фёдор: — В Бога как будто поверили всё же? То на людей как-то, вот, непохоже…
В.В.П.: — Фёдор, вы вспомните, кто их снимал!
Фёдор: — Ваш оператор по граду летал?
В.В.П.: — Типа того, Фёдор, типа того… В камеру видите рожу его?
Внезапно перед телезрителями появляется изображение улыбающейся румяной рожи оператора. Рожа высовывает язык и, кажется, дразнит телезрителей. Затем в камере крупным планом появляется рука, которая приветливо всем машет.
В.В.П.: — То оператор наш Иван — он облетал уж много стран!
Фёдор: — С небес к ним птица та спустилась… А самолёты?
В.В.П.: — Прекратилось!
Фёдор: — Они что, сбить его боятся?
В.В.П.: — От изумленья все стыдятся!
Фёдор: — Всё то, учил что в институте… Законы физики…
В.В.П.: — Забудьте! Уж новый мир встречает нас, Господь услышал ведь наш глас…
Фёдор: — Можно нам глянуть, где физики наши? Дружно толкутся у грязной параши?
В.В.П.: — Иван, кажите институт! Они все в стенах его тут.
Камера внезапно дёргается, резко плывёт куда-то вниз, вверх, снова вниз и вверх, всё набирая скорость, а затем в последний раз ныряет вниз и влетает в открытые двери какого-то здания, пару раз ныряет по коридорам, а затем застывает в неподвижности. Перед телезрителями раскрывается огромный зал, заполненный людьми в белых халатах и очках. Стоящие у стен люди дружно, как будто по команде, с периодичностью раз в несколько секунд ударяются лбами о стены зала, что сопровождается глухим звуком, немного напоминающим «бом!». Тем, кому повезло меньше и не досталось стен, стоят на коленях посреди зала и с не меньшим упорством прикладываются лбами к каменному полу с примерно схожей периодичностью. Зрелище удручает и завораживает одновременно.
Фёдор: — То непотребство прекратить, ведь могут всё ж себя убить!
В.В.П.: — У них депрессия, видать. Но что с неверующих нам взять?
Фёдор: — Умы их всё же пригодятся. Надеюсь, муки прекратятся.
В.В.П.: — Себя познать всё ж не стремятся… их ум врагом им может статься.
Фёдор: — То сделать можно лишь душой, а не их умственной лапшой!
В.В.П.: — Поймут, надеюсь, скоро то. Посмотрим дальше мы про что?
Фёдор: — Священник где у нас теперь, коль Божий Сын стучит в их дверь?
В.В.П.: — Иван, про то давайте глянем, идут как овцы к Богу сами!
Камера вновь меняет ракурс, вылетает из здания института, петляя узкими и извилистыми коридорами, взмывает в небеса и несётся в белесых облаках, периодически как будто глядя на солнце удовольствия ради. Затем резко пикирует вниз, едва не врезавшись в украшающий верхушку здания крест, и влетает в открытые врата какого-то большого храма. Перед зрителями раскрывается достаточно интригующая картина: единственный оставшийся в храме священник делает, кажется, что-то невообразимое. Он то периодически берёт в ладони пригоршни «святой» воды и «пробует» её на язык, стремительно морщась и что-то невнятно шепча себе под нос, то снимает висящий на шее крест и ударяет им себя по лбу, прикрикивая «Аминь» для пущего эффекта, то подходит к произвольной иконе и начинает «строить ей глазки», то садится на пол в позе лотоса и начинает выбивать чечётку на обвешивающих его тело крестах, ожерельях и прочей бижутерии, то с воплями «Сгинь, кому говорю!» начинает носиться по залу, грозясь кому-то невидимому позолоченным крестом. Зрелище пугает, интригует и завораживает одновременно.
Фёдор: — Он не сошёл ли там с ума?
В.В.П.: — То ритуальная чума!
Фёдор: — Все ритуалы перепутал, как будто бес его попутал?
В.В.П.: — Давно уж их попутал бес, исчез для них весь мир чудес, и даже глупый ритуал сегодня весь он переврал!
Фёдор: — Не будет коль у них овец, то жлобству вмиг придёт конец?
В.В.П.: — С себя пусть шёрстку постригут и злато сбросят, может, тут.
Фёдор: — Тельцу они все послужили, попировали и пожили — а чем платить придётся им?
В.В.П.: — Мы это в тайне сохраним!
Фёдор: — Ну, хорошо, а что теперь? Пойдём к политику мы в дверь?
В.В.П.: — Мой друг, зачем в неё ходить — овёс чтоб жрать, да водку пить?
Фёдор: — Овёс и водка? Вот так дело! Братва вся на диету села?
В.В.П.: — Давно, мой друг, давно уже! Они и яйца Фаберже отдали гражданам уж в руки, скрипя зубами: «Ешьте, суки!»
Фёдор: — Вот ведь — и правда! Сие чудеса!
В.В.П.: — Здравствуй, политик! Отведай овса!
Фёдор: — Сточили зубки то свои, боясь увидеть миг зари? Иль озаренье снизошло, своих делищ познали зло?
В.В.П.: — Они увидели Ивана, когда пикировал он рьяно! Да и к тому же в своих снах могилки видели и прах. Им показали, что их ждёт, теперь то знают наперёд.
Фёдор: — Скупой тот рыцарь побелел, раздал всё злато, в лужу сел?
В.В.П.: — Примерно так, примерно так… Политик наш ведь впрямь чудак. Уйдёт со сцены скоро он — пора на сон, на вечный сон.
Фёдор: — А коль раздаст своё всё злато?
В.В.П.: — Душа дарить должна быть рада! А он к себе всё в нору грёб и заработал только гроб.
Фёдор: — Подарит, может, что-то где-то… Дарить — хорошая примета!
В.В.П.: — Примета всяка хороша, коли чиста твоя душа.
Фёдор: — Овёс не будем с ними есть — невелика та, право, честь. Давайте глянем под конец на медицинский мы венец! Тела спасали лишь они — что стало с ними в наши дни?
В.В.П.: — Иван, кажите нам сюжет, небесный вы апологет!
Камера вновь меняет ракурс, отворачиваясь от беснующегося священника, вопящего «Лети, лети отседова, нечистый!», вылетает в раскрытые храмовые врата и устремляется к небесам. Некоторое время зритель может наблюдать сменяющие друг друга далеко внизу пейзажи, начиная от лесных массивов и заканчивая бесконечными, казалось бы, дорогами, уводящими неведомо куда и, главное, неведомо зачем, а затем начинается традиционное резкое пикирование, а перед зрителями раскрывается картина загородной свалки. Огромной, знаете ли, свалки — можно даже сказать, картина всеобщего свалища. Отчётливо видно, как к свалке выстроилась целая колонна машин, соревнующихся друг с другом в праве опорожниться как можно быстрее. При «облегчении» очередного мусоровоза становится отчётливо видно, как из его кузова выкатываются и сваливаются в итак уже изрядно большие кучи какие-то таблетки всех форм и расцветок, какие-то пакетики с порошками, какие-то, наконец, баночки и колбочки с всевозможными микстурами и настоечками. Всё это лекарственное барахло дружно стекает вниз с вершины кучи, на которую происходит выгрузка, звеня и как будто цокая невидимыми копытцами. Картину довершают шествующие тут и там пешком огненосцы с факелами, которые настойчиво и методично стараются отправить всё это выгруженное барахло на съедение огню.
Фёдор: — Гори-гори ясно, чтобы не погасло!
В.В.П.: — Глянь-ка в небо — Ваньки летят, и пробирочки звенят!
Фёдор: — Как приятно вспомнить детство, годы духа малолетства, и узреть сейчас уж вновь к сим лекарствам всю «любовь»!
В.В.П.: — Друг друга лечат люди наши, и медицинской им параши не нужно более уже, почти яиц как Фаберже!
Фёдор: — Яиц знатна, конечно, тема… но в медицине перемена, гляжу, однако же, видна — и даже, право, не одна!
В.В.П.: — Способна вера исцелять! Ошибки только лишь понять свои обязан каждый был — и в вере Бог их исцелил. Теперь и любят, и поют — иную жизнь совсем живут!
Фёдор: — Как рад за них, однако, я! Любима тема то моя… Как и они, я вновь в дороге и счастлив думать я о Боге.
В.В.П.: — Мы знаем, Фёдор, с вами это — была больна сия планета, но исцеляться начала… Та перемена не мала. Век обновленья всё ж грядёт…
Фёдор: — …Но кто ж его переживёт?
* * *
В.В.П.: — Колитесь, Фёдор, как дела?
Фёдор: — Нас снова, вот, судьба свела!
В.В.П.: — Ага, я вижу… это клёво! Смотреть сюжеты будем снова?
Фёдор: — Да можно просто поболтать, что происходит — рассказать!
В.В.П.: — Весна идёт, там что-то тает…
Фёдор: — А дух мой снова уж летает!
В.В.П.: — Как высота? И скорость как? И видишь ль неба личный знак?
Фёдор: — Как высота, увы, не знаю. Но скорость, вроде, набираю…
В.В.П.: — Я рад за то, мой друг-поэт, что с вами снова тет-а-тет!
Фёдор: — Да ладно вам, не стоит льстить… Нам нужно спящих пробудить.
В.В.П.: — Вещать решили вновь стихами, маша всё крыльями-руками?
Фёдор: — Такой вот век, такое дело… Нам Муза в прошлом не допела, мы с каждой песней больше знаем — и сказ наш вновь мы продолжаем!
В.В.П.: — Мы для того как раз вдвоём. Ну что, потоп для них прольём?
Фёдор: — Потоп грядёт святого рода… Катарсис это и свобода!
В.В.П.: — Смотри за речью, зритель-друг. Жизнь совершает новый круг!
Фёдор: — Но на иной уже ступени. И от огня там пляшут тени…
В.В.П.: — Но без огня лишь был бы мрак.
Фёдор: — Даётся братьям нашим знак. Река времён течёт весной и всех тревожит их покой.
В.В.П.: — Куётся вечности дорога. А сколько их?
Фёдор: — Довольно много!
В.В.П.: — Могло быть больше, ведь, наверное?
Фёдор: — Могло быть больше, это верно…
В.В.П.: — Сражаться будем тем, что есть.
Фёдор: — И да прольётся в мир сей весть!
В.В.П.: — Давай же, камера, живи! Иван небесный наш, лети!
Фёдор: — Иван уходит вот на взлёт как истребитель-самолёт…
В.В.П.: — Он истребитель суеверий!
Фёдор: — Вот только нет на нём всё ж перьев.
В.В.П.: — Ага, увы, и крыльев нет — но всё ж небес апологет.
Фёдор: — Получит крылья в Тонком Мире и искупается в эфире?
В.В.П.: — Пусть стать как Ангел всё же сложно, но у Творца ведь всё возможно!
Фёдор: — Для недостойных крыльев нет?
В.В.П.: — Иван, кажите нам сюжет!
Камера вместе с Иваном (или всё же Иван вместе с камерой?) устремляется прочь из съёмочной студии, длительное время петляет по коридорам, на ходу уклоняясь от снующих тут и там сотрудников, которые при виде камеры (или всё же Ивана?) весьма недвусмысленно улыбаются и уступают дорогу, а затем, наконец, пролетает в раскрывшуюся дверь на открытый и чистый воздух. Отчётливо видно, как камера разворачивается полукругом, набирает скорость и начинает петлять улицами столицы, поднявшись на уровень третьего-четвёртого этажей домов, дабы уклониться от побочных эффектов возможных столкновений с ещё менее двусмысленно улыбающимися ниже ходящими прохожими. Спустя какие-нибудь три минуты перед телезрителями раскрывается вид недавно отстроенного торгового центра и камера, аккуратно вписавшись в образовавшийся при раскрытии входных дверей проём, наконец-то как будто в нерешительности застывает на месте.
Перед зрителями раскрывается картина поистине эпического масштаба: весь зал, насколько хватает взору, заполнен галдящими и снующими туда-сюда людьми, на спинах которых закреплены пары крыльев белого, чёрного, розового, зелёного, оранжевого, серо-буро-малинового-в-крапинку цветов. Многие девушки кокетливо примеряют на себя очередные крылышки, грациозно красуясь перед зеркалами. Как будто в отместку некоторые юноши пытаются их за эти самые новообретённые крылья пощипать. Тут и там слышны возгласы в духе: «А как мне вот эти беленькие?», «А розовенькие я подарю подружке!», «В них ты больше похож на чёрта!», «Приветствую тебя, Эмо-Ангел!», «Дайте два!» и всё в том же духе. Картина интригует и завораживает.
Фёдор: — Что они там вытворяют?
В.В.П.: — Крылья Ангелов скупают!
Фёдор: — Им хотят подобны быть, в небеса все воспарить?
В.В.П.: — Почти каждый то желал, рядом коль Иван летал!
Фёдор: — А что кричат они там все?
В.В.П.: — Да в основном лишь «дайте две!»
Фёдор: — И чёрны крылья тоже есть?!
В.В.П.: — Для тех, чей дух не принял весть.
Фёдор: — И даже розовые есть…
В.В.П.: — Носить такие — это честь!
Фёдор: — Вы юморист, смотрю, однако! А это?
В.В.П.: — С крыльями собака!
Фёдор: — И даже с крыльями стал конь?!
В.В.П.: — Рукой Пегаса ты не тронь!
Фёдор: — Да как я трону сквозь стекло?
В.В.П.: — Да я шучу вот так незло…
Фёдор: — А всё ж Ивану повезло.
В.В.П.: — Иван теперь наш раритет, пусть нету крыл — не знает бед!
Фёдор: — Я за него ужасно рад! То первый шаг в Эдемский Сад.
В.В.П.: — Вселенной начат в Сад поход, и Божий Суд для всех грядёт.
Фёдор: — В тот сад пропустят, да, не всех.
В.В.П.: — Американский вот морпех тому, похоже, не внимает…
Фёдор: — Как США, да, поживает?
В.В.П.: — Иван, кажи нам континент — то поучительный момент!
Как будто на деле обретя вторые, пусть и искусственные, крылья, Иван в совокупности с камерой и огромной охотой покидает битком набитый павильон с не совсем-чтобы-Ангелами и резко взмывает под облака. На краткий миг камера оказывается ослеплена лучами восходящего солнца, а затем зрители на какое-то время могут созерцать нежные кучерявые облачка-барашки и пролетающие мимо стаи голубей. Затем совершенно неожиданно камера ныряет вниз, разрезая облака и спугнув очередную стайку ни в чём не повинных птиц, и перед телезрителями раскрывается удручающая в своей однотонности картина.
Куда ни глянь — повсюду сверху видны полуразрушенные и практически обезлюдевшие города с покосившимися домами и выбитыми стёклами, по улицам которых гуляет ветер и катает неведомо откуда принесённые перекати-поле и прочие не вынутые из огня каштаны. Временами по одной из улиц стремглав проскакивает какая-либо фигура, отдалённо напоминающая человеческую, которая, однако, своими повадками и внешним видом больше напоминает неандертальцев. Порой же до зрителей доносятся тихие матюки небесного оператора Ивана и советы поскорее убираться из «этого могильника воняющих макак». Открывшаяся телезрителям картина действительно отчасти напоминает кладбище, в котором оставшиеся в живых либо ещё не успели навести порядок, либо уже абсолютно неспособны это сделать самостоятельно. Создаётся ощущение, будто этот континент недавно посетила либо крупная природная катастрофа, либо не менее разрушительный по своим последствиям социальный теракт. Картина удручает и оставляет крайне тягостное впечатление на душе.
Фёдор: — Это что за обезьянки?
В.В.П.: — Сэр, позвольте, это янки!
Фёдор: — Лица их покрыты страхом?
В.В.П.: — Падать будут с жутким крахом!
Фёдор: — Шерстью многие покрыты, в войнах были подубиты?
В.В.П.: — Гласу Бога кто не внял, сам себя тот покарал.
Фёдор: — Янки, пред Богом вы лучше покайтесь…
В.В.П.: — Прочь с континента скорей разбегайтесь!
Фёдор: — Какой же жалкий то конец! Теперь там форменный звиздец!
В.В.П.: — Довёл их всех капитализм, демократический фашизм.
Фёдор: — Всё расползается по швам… Там много княжеств ныне там?
В.В.П.: — Почти их столько, сколько штатов… а с Уолл-Стрит волна всех гадов, смотри-ка, за море ползёт!
Фёдор: — Гад от Закона не уйдёт!
В.В.П.: — Конечно, Божий мудр Закон — ведь справедливость, карма он.
Фёдор: — Будут пытаться за море коль плыть, их самолёты все могут свалить?
В.В.П.: — Судна тонуть могут тоже начать… им не придётся отныне скучать.
Фёдор: — Ну вот, что с янками то стало…
В.В.П.: — Природа дерзко покарала! Цунами и смерчи отныне там бродят и чем поживиться уже не находят.
Фёдор: — То поучительно столь как… Всяк злобный сам себе стал враг.
В.В.П.: — О том давно уж всем известно. А назидание — полезно.
Фёдор: — Уроком миру, видно, стали, Закон небес коль столь попрали…
В.В.П.: — За то ответственность нести сему народу в их пути.
Фёдор: — А как живёт их брат-еврей?
В.В.П.: — Иван, кажите нам скорей!
В который раз грустно вздохнув прямо в камеру, Иван с облегчением воспаряет под небеса и, руководствуясь одному ему ведомыми ориентирами, летит прямиком по направлению к священному граду, из-за святости которого было пролито так много человеческой и, видимо, не святой крови. При подлёте, однако, оказывается, что небо над Иерусалимом плотно покрыто черно-серыми тучами, тут и там сверкают молнии, озаряя тёмный небосвод, и уже начал капать крупный дождь. В камере вновь раздаётся то ли беззлобная ругань, то ли едкий смешок Ивана, и она, камера, начинает покрываться самыми что ни на есть живыми и мокрыми каплями влаги. Затем, однако, перед телезрителями мелькает рука оператора, которая во всей своей необъятной мощи с лёгкостью протирает камеру самой собой и недвусмысленно выставляет всем на обозрение большой палец, поднятый вертикально вверх. Проходит ещё секунд пять, и перед взирающими в экраны своих телевизоров открывается шокирующий неподготовленного созерцателя вид: отчётливо видно, как огромные массы людей собрались перед столь плачевно знаменитой Стеной Плача и в каком-то пьяном угаре, больше, впрочем, напоминающем исступлённое отчаяние, бьются головами об эту самую плачевную стену. Бьются, впрочем, не очень сильно, поскольку ни у одного из них, насколько хватает взгляду, не видно и следов от сильного удара лбом. Глухие звуки «бом!» в сопутствии с высокими вскриками «Ай!», «Ой!» и даже «Эх, раз, да ещё раз!» наполняют пространство. Картина напоминает попытку всеобщего народного прилюдного раскаяния не самым оригинальным для этого способом. Бьющиеся о мостовую капли влаги довершают плачевную картину плача.
В.В.П.: — Взгляните, друг, на стену плача — не видел мир такого срача!
Фёдор: — Вот это да! Башкой об стену?! В евреях вижу перемену!
В.В.П.: — Все в исступлении уж бьются, и крокодильи слёзы льются…
Фёдор: — Огонь небесный пал на град, наш друг-еврей тому не рад?
В.В.П.: — Считал всё деньги, но до срока… Приходит время для урока.
Фёдор: — Тельцу где служат люди ярко, там может стать ужасно жарко?
В.В.П.: — Тех солнце может сильно жечь, чья злоречива в жизни речь.
Фёдор: — Решат стихии, жечь кого. А как чиновник наш?
В.В.П.: — Того!
Фёдор: — Того иль этого? Не понял!
В.В.П.: — Кто воровал страсть много — помер.
Фёдор: — А кто немного воровал?
В.В.П.: — Закон им тоже всем воздал.
Фёдор: — Увидеть в красках можно это?
В.В.П.: — Вопрос оставлю без ответа.
Фёдор: — Ты так ответил односложно…
В.В.П.: — Конечно, глянуть это можно!
Камера вновь взмывает вверх, вылетая из пространства чёрных туч, и устремляется по направлению к Москве. Через непродолжительное время бывший ещё совсем недавно чёрным небосклон внезапно озаряется солнечным сиянием, блики от света которого начинают играть тут и там на объективе одним им ведомые аккорды. Через совсем уже непродолжительное время перед телезрителями в реальном времени выплывает изображение собора Василия Блаженного, а с высоты птичьего полёта раскрывается панорама Красной площади. Отчётливо видно, как по вышеназванной площади под военным конвоем шествуют чиновники государства, злобно озираясь на отнюдь нелояльных к ним военных и улыбающийся и празднующий народ. Со стороны указанных лиц слышатся маты, нецензурная ругань и обещания «восстановить справедливость» — о какого рода справедливости идёт речь, впрочем, не уточняется. Конвоиры периодически подпинывают их ногами, помогая забраться в приготовленные бронированные и зарешеченные фургоны под ободрительные возгласы стоящих поодаль людей. На лицах уходящих по этапу воров государства российского видна совершенно неподдельная смесь страха, удивления, тоски и разочарования. По всему видно, что они всё-таки не ожидали именно такого финала.
Фёдор: — Смотрю, бегут теперь все вон, разрушен сытости был сон?
В.В.П.: — Чиновник с гор со всех упал… Весна покажет, кто где срал!
Фёдор: — А это что? Вот это да! В Сибирь уходят поезда?
В.В.П.: — Состав уходит из Кремля, кричат те воры только «бля!».
Фёдор: — Я не сниму пред теми шляпу, в Сибирь кто едет по этапу.
В.В.П.: — Народ в Сибирь воров сослал, своею шапкой закидал!
Фёдор: — Что, шах и мат? Давно пора! К концу подходит их игра…
В.В.П.: — Второй состав ты видишь там?
Фёдор: — Тем либералам стыд и срам!
В.В.П.: — Друг друга хая все смертельно, в составах едут параллельно…
Фёдор: — И дразнят как друг друга, глянь! Ну что за мерзость, что за дрянь?!
В.В.П.: — Им вместе там не скучно будет, состав в Сибирь когда пребудет.
Фёдор: — Охотно верю в это я! Пусть пухом станет им земля!
В.В.П.: — Народ когда-то, вот, ссылали, но их самих туда послали!
Фёдор: — Бежит, бежит, трусливый вор! Эх, где же прошлый мой топор?!
В.В.П.: — Ну вот, опять за топоры!
Фёдор: — То элемент, мой друг, игры. Топорик знатный раньше был, но мой герой его зарыл и шпагу слова ныне взял…
В.В.П.: — А после в мир пришёл аврал!
Фёдор: — Страна воспрянет ото сна, приходит снова в мир весна!
В.В.П.: — И уползает зверь в берлогу…
Фёдор: — Весна идёт, весне дорогу!
В.В.П.: — Боятся света тараканы, во тьме лишь ставили капканы…
Фёдор: — Россия, вижу, вся в надежде. Англо-саксонцы как?
В.В.П.: — В одежде!
Фёдор: — Они что, голы раньше были?
В.В.П.: — Уж акваланги нацепили!
Фёдор: — Давно на нас тая обиду, уплыть решили в Атлантиду?
В.В.П.: — У них нет дома своего. Немного Англия… того.
Фёдор: — Империя рухнула — и вот им спать то горе не даёт?
В.В.П.: — В угли войны раз страстно дули — воды, вот, сами отхлебнули.
Фёдор: — Вот это да! Они «буль-буль», коль повернули к бездне руль?
В.В.П.: — Стихия им дала ответ, и Атлантида шлёт привет.
Фёдор: — В тумане что за свет стоит?
В.В.П.: — Огонь Шотландии горит!
Фёдор: — Вот это да! Сыны то гор!
В.В.П.: — И скачет мир во весь опор…
Фёдор: — Глупец считал, что это вздор.
В.В.П.: — Видны иные измененья, мудреет быстро поколенье!
Фёдор: — Хотел бы глянуть я на то, вы намекаете про что.
Кремлёвская площадь начинает резко удаляться, всё уменьшаясь и уменьшаясь, оставляя чувство гордости в душе за российский народ, камера начинает петлять по улицам и внезапно останавливается перед какой-то крупной столичной библиотекой, перед вратами которой полыхает самый что ни на есть настоящий пожар!
Рамки его и границы, впрочем, успешно контролируются проходящими тут и там процессиями с факелами, которые помогают гореть сваленной в кучу бумажной макулатуре и контролируют, дабы пепел её ветхих знаний не разносился дующим ветром слишком далеко по миру. На лицах участников процессии можно заметить удивительную смесь скорби и внутренней радости одновременно. Периодически тут и там раздаются боевые кличи в духе «Гори-гори ясно, чтобы не погасло!». Действо интригует, шокирует и завораживает.
Фёдор: — Что за поля там полыхают?
В.В.П.: — То ложны «знания» сжигают!
Фёдор: — Чтоб мудрость вечную просечь, собрать бы книги те и сжечь?
В.В.П.: — Всё ветхо знание есть прах, пред жизнью лишь внушает страх.
Фёдор: — А радость жизни нам даёт как у Ивана духа взлёт!
В.В.П.: — Давно пора летать всем нам. В машинах ездить — что за срам?
Фёдор: — Машины всё ж нужны пока, их переделать бы слегка.
В.В.П.: — Иное топливо готово, ведь нефть — грязнейшая основа.
Фёдор: — Земля пускай уж отдохнёт. Открытий новых ждёт черёд.
В.В.П.: — Да, не грозит открытиям скука, коль есть духовность плюс наука.
Фёдор: — А коль лишь смесь ума-апломба, то в мир приходит только бомба.
В.В.П.: — Не строят люди больше бомб, себе не роют катакомб.
Фёдор: — А с тем, что есть, как поступают?
В.В.П.: — Все потихоньку разбирают!
Фёдор: — В каком же плане? Снова в бой?!
В.В.П.: — Да нет же, друг, к душе домой!
Фёдор: — Я испугался было, право. За то, конечно, всем им слава!
В.В.П.: — Да, столь свободного металла планета наша всё ж не знала!
Фёдор: — Куда девать его — не знают, коль скоро пушки расплавляют?
В.В.П.: — Металлов много накопали, но не туда же применяли.
Фёдор: — Теперь пора на дело тратить, на войны тратить средства хватит. А деньги как?
В.В.П.: — А денег нет!
Фёдор: — Откройте мне о том секрет!
По всему видно, что небесный апологет Иван очень неохотно прощается с созерцанием горящих полей ветхих книг, столь завораживающих взор неподготовленного зрителя, но, тем не менее, любопытство вкупе с чувством долга наконец-таки берёт своё, и он, прощально махнув рукой всей факельной процессии и крикнув им что-то в духе «Hasta la vista!», наконец, в который уже раз за сегодняшний день уходит птицей в небеса. Какое-то время он продолжает привычно петлять по улицам города на уровне третьего-четвёртого этажей зданий, а затем с галопа, если, конечно, такой термин применим и к подобного рода способу передвижения, влетает в открывшиеся дверцы валютной биржи. С ходу становится видно, что некогда полнившая сие заведение бессмысленная суета сует канула в лету, поскольку основными жителями сего заведения стали преимущественно только крысы, тут и там ползающие по паркетам, да слоняющиеся с тоскливыми выражениями лица люди сомнительной степени разумности, периодически и хаотически разражающиеся воплями наподобие «Голубые фишки, голубые фишки — это не излишки, это для сберкнижки!», «Отдам за пять, возьму за три, и лишних слов не говори!», «Быки и медведи нам всем не соседи… давайте подальше отсюда уедем!». Подобный хаос дополняют тут и там разбросанные пачки купюр самых разных форм и расцветок, на некоторых из которых уже успели отметиться вышеупомянутые крысы. В целом картина создаёт ощущение дурдома, из которого ушли все врачи и подавляющее большинство пациентов, а остались только самые упорные из вторых.
Фёдор: — Занятно, право… поделом! Валюты биржа точь дурдом!
В.В.П.: — Живут на них сплошь паразиты. Но вот теперь их карты биты.
Фёдор: — О том им пелось так давно, но всё равно плывут на дно…
В.В.П.: — Смотреть на них не будем более — то выбор их свободной воли.
Фёдор: — Так, на попов уже смотрели…
В.В.П.: — Открыли тюрьмы свои двери!
Фёдор: — На труд отправили всех тех, не совершал кто тяжкий грех?
В.В.П.: — Дали грехи искупить тем возможность, кармы закон кто познал непреложность.
Фёдор: — Что же, пускай обнажат свою суть, жизни величье познав по чуть-чуть.
В.В.П.: — Будем надеяться, времени хватит, демон их больше уже не захватит.
Фёдор: — Ангел-хранитель у каждого есть, слышать его — это даже как честь.
В.В.П.: — Люди, надеюсь, то скоро поймут.
Фёдор: — Как же поэты отныне живут?
Иван внезапно разражается победоносным криком «Я-х-у-у-у-у!» и вылетает прочь из помещения бумажного нервотрепства, постепенно всё набирая высоту и как будто стремясь поскорее покинуть черту этого города. И вот, наконец, перед телезрителями начинают проплывать лесные массивы, камера ныряет резко вниз и как будто зависает на ветке какой-то из сосен. Спустя секунд десять становится понятно, что Иван просто-напросто с лёту сел на приглянувшуюся ему ветку дерева точно классическая птица. Спустя ещё секунд тридцать до зрителей доносятся тихие счастливые присвистывания, причём определённо человеческого генезиса. Перед телезрителями раскрывается вид на лесную полянку и кусочек небосклона, оказавшийся в объективе телекамеры как нельзя более кстати. Кажется, будто даже ведущему передалось мечтательно-весеннее настроение Ивана.
В.В.П.: — Не жить нам больше уж как встарь!
Фёдор: — И стая птиц уходит вдаль…
В.В.П.: — А это голубь мира кружит?
Фёдор: — Хороший вестник это, друже.
В.В.П.: — Вы, я смотрю, любитель птиц!
Фёдор: — Они предвестники зарниц.
В.В.П.: — О да, все небу столь близки…
Фёдор: — Поют, ты слышишь, петухи?
В.В.П.: — То боевая, Фёдор, птица!
Фёдор: — И соловья, вон, трель струится…
В.В.П.: — Ах, соловей, какая душка!
Фёдор: — Считает, слышишь, дни кукушка?
В.В.П.: — Упал на землю ястреб, глянь. Жрут муравьи… какая дрянь!
Фёдор: — Судьба печальна хищных птиц — на них достаточно лисиц.
В.В.П.: — А на лисиц довольно псов.
Фёдор: — И стрелки тикают часов…
В.В.П.: — И птички малые поют.
Фёдор: — Всех времена иные ждут.
В.В.П.: — И это знанье непреложно! Ведь снова встретимся?
Фёдор: — Возможно.
07.03.2011
В.В.П.: — Здравствуйте, здравствуйте, глубокоуважаемые телепялители! Доброго времени шуток… пардон, суток! С вами снова я, телеведущий программы «Раша Ньюс», Владимир Владимирович Пупкин. Тема нашей очередной телепередачи будет, можно прямо-таки сказать, предапокалиптического толка. Но — обо всём по порядку! Ах, да, пока я всё ещё это не забыл, хочу также добавить, что со мной сегодня в студии присутствует телесно и душевно исследователь человеческих душ Фёдор. Здравствуйте, Фёдор!
Фёдор: — Здрям!
В.В.П.: — Фёдор, ну вы прям… сразу всем им «здрям»!
Фёдор: — То времена и нравы… хотя, мой друг, вы правы — не время нынче нам к ним обращаться «здрям»!
В.В.П.: — Да вы, однако же, поэт! Не видел мир вас двести лет!
Фёдор: — Примерно так… но как же быть? В ином пришлось мне мире жить.
В.В.П.: — Ну да, пожалуй… Ладно, стоп! Вы передачу нашу в топ иначе втиснете за день — а мне стихами вещать лень!
Фёдор: — А мне теперь забавно то… вещать им будем мы про что?
В.В.П.: — Картину будем мы смотреть, проснулся русский как медведь, распался как заморский враг, как утонул британский флаг, евреи как все стены плача арабам отдали без сдачи, ЕС втянулся как к России, прибалты сколь б ни голосили, как N исполнились пророчеств, остались храмы как без зодчих, политик как пошёл вразнос и ест один теперь овёс, и, наконец, как Нова Эра вступает в гости к нам всем смело!
Фёдор: — Однако, друг, поэт вы тоже! Вам прохлаждаться здесь негоже!
В.В.П.: — Такие лавры мне достались… А вы где раньше прохлаждались?
Фёдор: — Я прохладился уж зимой, когда всё шёл к душе домой.
В.В.П.: — Зимой души? А где же лето?
Фёдор: — Слегка задержано всё ж где-то. Надеюсь, что оно придёт, и солнце Бога в мир войдёт.
В.В.П.: — Чтоб осветить полночный путь? Творится ж в мире этом жуть!
Фёдор: — Не бойтесь, друг, та жуть пройдёт — шакал завоет и помрёт!
В.В.П.: — Они уж воют, слышишь, там? Уж воздаётся по делам.
Фёдор: — Такой вот век, такое время… Всё человеческое племя уж начинает понимать, что значит душу предавать.
В.В.П.: — Об этом будет наш сюжет! Пройдёт ещё немного лет, и мир проснётся ото сна, чтоб всплыть, подлодка как, со дна.
Фёдор: — Как предсказание готично… Но то прелестно и отлично! Отмыть бы мир от грязи сей. Работай, карма, поскорей!
В.В.П.: — О том всю речь вели мы впредь. Ну что, начнём уже смотреть?
Фёдор: — Ну что ж, Владимир, как хотите! Начнём смотреть уже, кажите!
В.В.П.: — Всё ж время чудное грядёт, сюжет кто смотрит — да поймёт!
Фёдор: — Оно бывает раз лишь в мире… Сюжет смотрящий, мысли шире!
Камера в телестудии движется куда-то вбок и вверх, отображая сперва окрестности какого-то города с высоты птичьего полёта, а затем резко ныряет вниз, и перед телезрителями раскрываются панорамы различных городских улочек. Улочки быстро сменяют одна другую, камера резко ныряет туда-сюда за повороты, двигаясь на уровне третьего-четвёртого этажей зданий. Как ни странно, все улочки пустые — не видно ни души. Куда-то пропала вся традиционная людская суета, испарились все толпы, и абсолютно замолк столь традиционный для мегаполисов гам. По краям улиц в достаточно хаотическом порядке припаркованы машины — некоторые из них, кажется, даже брошены — их двери раскрыты настежь, однако никто не стремится завладеть чужим транспортным средством. Городская система освещения и светофоры по-прежнему работают, но никакого движения не наблюдается. Город как будто в одночасье вымер — окончательно и бесповоротно.
Фёдор: — Вот это да! Ну что за дело? Недавно пташка ещё пела — а ныне спрятались, как будто… Я полагаю, это утро?
В.В.П.: — Сие, конечно же, Нью-Йорк! Напоминает, впрочем, морг… Ушли все с улиц эти люди… о, нет, они не в Голливуде!
Фёдор: — А кто, позвольте, всё снимал?
В.В.П.: — То оператор наш летал!
Фёдор: — Вот это да! Сие возможно?
В.В.П.: — Сия возможность непреложна!
Фёдор: — Способны люди так летать, подобно птицам, небо знать?
В.В.П.: — Летает парочка теперь — не тесно в небе, уж поверь.
Фёдор: — Понятно, хм… А где же люди, раз мы уж все не в Голливуде?
В.В.П.: — Как тараканы все в домах — обуревает их ведь страх! Они почуяли, как будто, что в мир нисходит снова утро…
Фёдор: — Как тараканы при свете огня прочь разбегаются, ноги сломя? Делают что же все прямо сейчас?
В.В.П.: — Молятся дружно они в этот час. Просят простить все их прошлы грехи — чуют, от рая что всё ж далеки. Знают, видать, ожидает что многих — просят простить всех их грешных, убогих…
Фёдор: — В Бога как будто поверили всё же? То на людей как-то, вот, непохоже…
В.В.П.: — Фёдор, вы вспомните, кто их снимал!
Фёдор: — Ваш оператор по граду летал?
В.В.П.: — Типа того, Фёдор, типа того… В камеру видите рожу его?
Внезапно перед телезрителями появляется изображение улыбающейся румяной рожи оператора. Рожа высовывает язык и, кажется, дразнит телезрителей. Затем в камере крупным планом появляется рука, которая приветливо всем машет.
В.В.П.: — То оператор наш Иван — он облетал уж много стран!
Фёдор: — С небес к ним птица та спустилась… А самолёты?
В.В.П.: — Прекратилось!
Фёдор: — Они что, сбить его боятся?
В.В.П.: — От изумленья все стыдятся!
Фёдор: — Всё то, учил что в институте… Законы физики…
В.В.П.: — Забудьте! Уж новый мир встречает нас, Господь услышал ведь наш глас…
Фёдор: — Можно нам глянуть, где физики наши? Дружно толкутся у грязной параши?
В.В.П.: — Иван, кажите институт! Они все в стенах его тут.
Камера внезапно дёргается, резко плывёт куда-то вниз, вверх, снова вниз и вверх, всё набирая скорость, а затем в последний раз ныряет вниз и влетает в открытые двери какого-то здания, пару раз ныряет по коридорам, а затем застывает в неподвижности. Перед телезрителями раскрывается огромный зал, заполненный людьми в белых халатах и очках. Стоящие у стен люди дружно, как будто по команде, с периодичностью раз в несколько секунд ударяются лбами о стены зала, что сопровождается глухим звуком, немного напоминающим «бом!». Тем, кому повезло меньше и не досталось стен, стоят на коленях посреди зала и с не меньшим упорством прикладываются лбами к каменному полу с примерно схожей периодичностью. Зрелище удручает и завораживает одновременно.
Фёдор: — То непотребство прекратить, ведь могут всё ж себя убить!
В.В.П.: — У них депрессия, видать. Но что с неверующих нам взять?
Фёдор: — Умы их всё же пригодятся. Надеюсь, муки прекратятся.
В.В.П.: — Себя познать всё ж не стремятся… их ум врагом им может статься.
Фёдор: — То сделать можно лишь душой, а не их умственной лапшой!
В.В.П.: — Поймут, надеюсь, скоро то. Посмотрим дальше мы про что?
Фёдор: — Священник где у нас теперь, коль Божий Сын стучит в их дверь?
В.В.П.: — Иван, про то давайте глянем, идут как овцы к Богу сами!
Камера вновь меняет ракурс, вылетает из здания института, петляя узкими и извилистыми коридорами, взмывает в небеса и несётся в белесых облаках, периодически как будто глядя на солнце удовольствия ради. Затем резко пикирует вниз, едва не врезавшись в украшающий верхушку здания крест, и влетает в открытые врата какого-то большого храма. Перед зрителями раскрывается достаточно интригующая картина: единственный оставшийся в храме священник делает, кажется, что-то невообразимое. Он то периодически берёт в ладони пригоршни «святой» воды и «пробует» её на язык, стремительно морщась и что-то невнятно шепча себе под нос, то снимает висящий на шее крест и ударяет им себя по лбу, прикрикивая «Аминь» для пущего эффекта, то подходит к произвольной иконе и начинает «строить ей глазки», то садится на пол в позе лотоса и начинает выбивать чечётку на обвешивающих его тело крестах, ожерельях и прочей бижутерии, то с воплями «Сгинь, кому говорю!» начинает носиться по залу, грозясь кому-то невидимому позолоченным крестом. Зрелище пугает, интригует и завораживает одновременно.
Фёдор: — Он не сошёл ли там с ума?
В.В.П.: — То ритуальная чума!
Фёдор: — Все ритуалы перепутал, как будто бес его попутал?
В.В.П.: — Давно уж их попутал бес, исчез для них весь мир чудес, и даже глупый ритуал сегодня весь он переврал!
Фёдор: — Не будет коль у них овец, то жлобству вмиг придёт конец?
В.В.П.: — С себя пусть шёрстку постригут и злато сбросят, может, тут.
Фёдор: — Тельцу они все послужили, попировали и пожили — а чем платить придётся им?
В.В.П.: — Мы это в тайне сохраним!
Фёдор: — Ну, хорошо, а что теперь? Пойдём к политику мы в дверь?
В.В.П.: — Мой друг, зачем в неё ходить — овёс чтоб жрать, да водку пить?
Фёдор: — Овёс и водка? Вот так дело! Братва вся на диету села?
В.В.П.: — Давно, мой друг, давно уже! Они и яйца Фаберже отдали гражданам уж в руки, скрипя зубами: «Ешьте, суки!»
Фёдор: — Вот ведь — и правда! Сие чудеса!
В.В.П.: — Здравствуй, политик! Отведай овса!
Фёдор: — Сточили зубки то свои, боясь увидеть миг зари? Иль озаренье снизошло, своих делищ познали зло?
В.В.П.: — Они увидели Ивана, когда пикировал он рьяно! Да и к тому же в своих снах могилки видели и прах. Им показали, что их ждёт, теперь то знают наперёд.
Фёдор: — Скупой тот рыцарь побелел, раздал всё злато, в лужу сел?
В.В.П.: — Примерно так, примерно так… Политик наш ведь впрямь чудак. Уйдёт со сцены скоро он — пора на сон, на вечный сон.
Фёдор: — А коль раздаст своё всё злато?
В.В.П.: — Душа дарить должна быть рада! А он к себе всё в нору грёб и заработал только гроб.
Фёдор: — Подарит, может, что-то где-то… Дарить — хорошая примета!
В.В.П.: — Примета всяка хороша, коли чиста твоя душа.
Фёдор: — Овёс не будем с ними есть — невелика та, право, честь. Давайте глянем под конец на медицинский мы венец! Тела спасали лишь они — что стало с ними в наши дни?
В.В.П.: — Иван, кажите нам сюжет, небесный вы апологет!
Камера вновь меняет ракурс, отворачиваясь от беснующегося священника, вопящего «Лети, лети отседова, нечистый!», вылетает в раскрытые храмовые врата и устремляется к небесам. Некоторое время зритель может наблюдать сменяющие друг друга далеко внизу пейзажи, начиная от лесных массивов и заканчивая бесконечными, казалось бы, дорогами, уводящими неведомо куда и, главное, неведомо зачем, а затем начинается традиционное резкое пикирование, а перед зрителями раскрывается картина загородной свалки. Огромной, знаете ли, свалки — можно даже сказать, картина всеобщего свалища. Отчётливо видно, как к свалке выстроилась целая колонна машин, соревнующихся друг с другом в праве опорожниться как можно быстрее. При «облегчении» очередного мусоровоза становится отчётливо видно, как из его кузова выкатываются и сваливаются в итак уже изрядно большие кучи какие-то таблетки всех форм и расцветок, какие-то пакетики с порошками, какие-то, наконец, баночки и колбочки с всевозможными микстурами и настоечками. Всё это лекарственное барахло дружно стекает вниз с вершины кучи, на которую происходит выгрузка, звеня и как будто цокая невидимыми копытцами. Картину довершают шествующие тут и там пешком огненосцы с факелами, которые настойчиво и методично стараются отправить всё это выгруженное барахло на съедение огню.
Фёдор: — Гори-гори ясно, чтобы не погасло!
В.В.П.: — Глянь-ка в небо — Ваньки летят, и пробирочки звенят!
Фёдор: — Как приятно вспомнить детство, годы духа малолетства, и узреть сейчас уж вновь к сим лекарствам всю «любовь»!
В.В.П.: — Друг друга лечат люди наши, и медицинской им параши не нужно более уже, почти яиц как Фаберже!
Фёдор: — Яиц знатна, конечно, тема… но в медицине перемена, гляжу, однако же, видна — и даже, право, не одна!
В.В.П.: — Способна вера исцелять! Ошибки только лишь понять свои обязан каждый был — и в вере Бог их исцелил. Теперь и любят, и поют — иную жизнь совсем живут!
Фёдор: — Как рад за них, однако, я! Любима тема то моя… Как и они, я вновь в дороге и счастлив думать я о Боге.
В.В.П.: — Мы знаем, Фёдор, с вами это — была больна сия планета, но исцеляться начала… Та перемена не мала. Век обновленья всё ж грядёт…
Фёдор: — …Но кто ж его переживёт?
* * *
В.В.П.: — Колитесь, Фёдор, как дела?
Фёдор: — Нас снова, вот, судьба свела!
В.В.П.: — Ага, я вижу… это клёво! Смотреть сюжеты будем снова?
Фёдор: — Да можно просто поболтать, что происходит — рассказать!
В.В.П.: — Весна идёт, там что-то тает…
Фёдор: — А дух мой снова уж летает!
В.В.П.: — Как высота? И скорость как? И видишь ль неба личный знак?
Фёдор: — Как высота, увы, не знаю. Но скорость, вроде, набираю…
В.В.П.: — Я рад за то, мой друг-поэт, что с вами снова тет-а-тет!
Фёдор: — Да ладно вам, не стоит льстить… Нам нужно спящих пробудить.
В.В.П.: — Вещать решили вновь стихами, маша всё крыльями-руками?
Фёдор: — Такой вот век, такое дело… Нам Муза в прошлом не допела, мы с каждой песней больше знаем — и сказ наш вновь мы продолжаем!
В.В.П.: — Мы для того как раз вдвоём. Ну что, потоп для них прольём?
Фёдор: — Потоп грядёт святого рода… Катарсис это и свобода!
В.В.П.: — Смотри за речью, зритель-друг. Жизнь совершает новый круг!
Фёдор: — Но на иной уже ступени. И от огня там пляшут тени…
В.В.П.: — Но без огня лишь был бы мрак.
Фёдор: — Даётся братьям нашим знак. Река времён течёт весной и всех тревожит их покой.
В.В.П.: — Куётся вечности дорога. А сколько их?
Фёдор: — Довольно много!
В.В.П.: — Могло быть больше, ведь, наверное?
Фёдор: — Могло быть больше, это верно…
В.В.П.: — Сражаться будем тем, что есть.
Фёдор: — И да прольётся в мир сей весть!
В.В.П.: — Давай же, камера, живи! Иван небесный наш, лети!
Фёдор: — Иван уходит вот на взлёт как истребитель-самолёт…
В.В.П.: — Он истребитель суеверий!
Фёдор: — Вот только нет на нём всё ж перьев.
В.В.П.: — Ага, увы, и крыльев нет — но всё ж небес апологет.
Фёдор: — Получит крылья в Тонком Мире и искупается в эфире?
В.В.П.: — Пусть стать как Ангел всё же сложно, но у Творца ведь всё возможно!
Фёдор: — Для недостойных крыльев нет?
В.В.П.: — Иван, кажите нам сюжет!
Камера вместе с Иваном (или всё же Иван вместе с камерой?) устремляется прочь из съёмочной студии, длительное время петляет по коридорам, на ходу уклоняясь от снующих тут и там сотрудников, которые при виде камеры (или всё же Ивана?) весьма недвусмысленно улыбаются и уступают дорогу, а затем, наконец, пролетает в раскрывшуюся дверь на открытый и чистый воздух. Отчётливо видно, как камера разворачивается полукругом, набирает скорость и начинает петлять улицами столицы, поднявшись на уровень третьего-четвёртого этажей домов, дабы уклониться от побочных эффектов возможных столкновений с ещё менее двусмысленно улыбающимися ниже ходящими прохожими. Спустя какие-нибудь три минуты перед телезрителями раскрывается вид недавно отстроенного торгового центра и камера, аккуратно вписавшись в образовавшийся при раскрытии входных дверей проём, наконец-то как будто в нерешительности застывает на месте.
Перед зрителями раскрывается картина поистине эпического масштаба: весь зал, насколько хватает взору, заполнен галдящими и снующими туда-сюда людьми, на спинах которых закреплены пары крыльев белого, чёрного, розового, зелёного, оранжевого, серо-буро-малинового-в-крапинку цветов. Многие девушки кокетливо примеряют на себя очередные крылышки, грациозно красуясь перед зеркалами. Как будто в отместку некоторые юноши пытаются их за эти самые новообретённые крылья пощипать. Тут и там слышны возгласы в духе: «А как мне вот эти беленькие?», «А розовенькие я подарю подружке!», «В них ты больше похож на чёрта!», «Приветствую тебя, Эмо-Ангел!», «Дайте два!» и всё в том же духе. Картина интригует и завораживает.
Фёдор: — Что они там вытворяют?
В.В.П.: — Крылья Ангелов скупают!
Фёдор: — Им хотят подобны быть, в небеса все воспарить?
В.В.П.: — Почти каждый то желал, рядом коль Иван летал!
Фёдор: — А что кричат они там все?
В.В.П.: — Да в основном лишь «дайте две!»
Фёдор: — И чёрны крылья тоже есть?!
В.В.П.: — Для тех, чей дух не принял весть.
Фёдор: — И даже розовые есть…
В.В.П.: — Носить такие — это честь!
Фёдор: — Вы юморист, смотрю, однако! А это?
В.В.П.: — С крыльями собака!
Фёдор: — И даже с крыльями стал конь?!
В.В.П.: — Рукой Пегаса ты не тронь!
Фёдор: — Да как я трону сквозь стекло?
В.В.П.: — Да я шучу вот так незло…
Фёдор: — А всё ж Ивану повезло.
В.В.П.: — Иван теперь наш раритет, пусть нету крыл — не знает бед!
Фёдор: — Я за него ужасно рад! То первый шаг в Эдемский Сад.
В.В.П.: — Вселенной начат в Сад поход, и Божий Суд для всех грядёт.
Фёдор: — В тот сад пропустят, да, не всех.
В.В.П.: — Американский вот морпех тому, похоже, не внимает…
Фёдор: — Как США, да, поживает?
В.В.П.: — Иван, кажи нам континент — то поучительный момент!
Как будто на деле обретя вторые, пусть и искусственные, крылья, Иван в совокупности с камерой и огромной охотой покидает битком набитый павильон с не совсем-чтобы-Ангелами и резко взмывает под облака. На краткий миг камера оказывается ослеплена лучами восходящего солнца, а затем зрители на какое-то время могут созерцать нежные кучерявые облачка-барашки и пролетающие мимо стаи голубей. Затем совершенно неожиданно камера ныряет вниз, разрезая облака и спугнув очередную стайку ни в чём не повинных птиц, и перед телезрителями раскрывается удручающая в своей однотонности картина.
Куда ни глянь — повсюду сверху видны полуразрушенные и практически обезлюдевшие города с покосившимися домами и выбитыми стёклами, по улицам которых гуляет ветер и катает неведомо откуда принесённые перекати-поле и прочие не вынутые из огня каштаны. Временами по одной из улиц стремглав проскакивает какая-либо фигура, отдалённо напоминающая человеческую, которая, однако, своими повадками и внешним видом больше напоминает неандертальцев. Порой же до зрителей доносятся тихие матюки небесного оператора Ивана и советы поскорее убираться из «этого могильника воняющих макак». Открывшаяся телезрителям картина действительно отчасти напоминает кладбище, в котором оставшиеся в живых либо ещё не успели навести порядок, либо уже абсолютно неспособны это сделать самостоятельно. Создаётся ощущение, будто этот континент недавно посетила либо крупная природная катастрофа, либо не менее разрушительный по своим последствиям социальный теракт. Картина удручает и оставляет крайне тягостное впечатление на душе.
Фёдор: — Это что за обезьянки?
В.В.П.: — Сэр, позвольте, это янки!
Фёдор: — Лица их покрыты страхом?
В.В.П.: — Падать будут с жутким крахом!
Фёдор: — Шерстью многие покрыты, в войнах были подубиты?
В.В.П.: — Гласу Бога кто не внял, сам себя тот покарал.
Фёдор: — Янки, пред Богом вы лучше покайтесь…
В.В.П.: — Прочь с континента скорей разбегайтесь!
Фёдор: — Какой же жалкий то конец! Теперь там форменный звиздец!
В.В.П.: — Довёл их всех капитализм, демократический фашизм.
Фёдор: — Всё расползается по швам… Там много княжеств ныне там?
В.В.П.: — Почти их столько, сколько штатов… а с Уолл-Стрит волна всех гадов, смотри-ка, за море ползёт!
Фёдор: — Гад от Закона не уйдёт!
В.В.П.: — Конечно, Божий мудр Закон — ведь справедливость, карма он.
Фёдор: — Будут пытаться за море коль плыть, их самолёты все могут свалить?
В.В.П.: — Судна тонуть могут тоже начать… им не придётся отныне скучать.
Фёдор: — Ну вот, что с янками то стало…
В.В.П.: — Природа дерзко покарала! Цунами и смерчи отныне там бродят и чем поживиться уже не находят.
Фёдор: — То поучительно столь как… Всяк злобный сам себе стал враг.
В.В.П.: — О том давно уж всем известно. А назидание — полезно.
Фёдор: — Уроком миру, видно, стали, Закон небес коль столь попрали…
В.В.П.: — За то ответственность нести сему народу в их пути.
Фёдор: — А как живёт их брат-еврей?
В.В.П.: — Иван, кажите нам скорей!
В который раз грустно вздохнув прямо в камеру, Иван с облегчением воспаряет под небеса и, руководствуясь одному ему ведомыми ориентирами, летит прямиком по направлению к священному граду, из-за святости которого было пролито так много человеческой и, видимо, не святой крови. При подлёте, однако, оказывается, что небо над Иерусалимом плотно покрыто черно-серыми тучами, тут и там сверкают молнии, озаряя тёмный небосвод, и уже начал капать крупный дождь. В камере вновь раздаётся то ли беззлобная ругань, то ли едкий смешок Ивана, и она, камера, начинает покрываться самыми что ни на есть живыми и мокрыми каплями влаги. Затем, однако, перед телезрителями мелькает рука оператора, которая во всей своей необъятной мощи с лёгкостью протирает камеру самой собой и недвусмысленно выставляет всем на обозрение большой палец, поднятый вертикально вверх. Проходит ещё секунд пять, и перед взирающими в экраны своих телевизоров открывается шокирующий неподготовленного созерцателя вид: отчётливо видно, как огромные массы людей собрались перед столь плачевно знаменитой Стеной Плача и в каком-то пьяном угаре, больше, впрочем, напоминающем исступлённое отчаяние, бьются головами об эту самую плачевную стену. Бьются, впрочем, не очень сильно, поскольку ни у одного из них, насколько хватает взгляду, не видно и следов от сильного удара лбом. Глухие звуки «бом!» в сопутствии с высокими вскриками «Ай!», «Ой!» и даже «Эх, раз, да ещё раз!» наполняют пространство. Картина напоминает попытку всеобщего народного прилюдного раскаяния не самым оригинальным для этого способом. Бьющиеся о мостовую капли влаги довершают плачевную картину плача.
В.В.П.: — Взгляните, друг, на стену плача — не видел мир такого срача!
Фёдор: — Вот это да! Башкой об стену?! В евреях вижу перемену!
В.В.П.: — Все в исступлении уж бьются, и крокодильи слёзы льются…
Фёдор: — Огонь небесный пал на град, наш друг-еврей тому не рад?
В.В.П.: — Считал всё деньги, но до срока… Приходит время для урока.
Фёдор: — Тельцу где служат люди ярко, там может стать ужасно жарко?
В.В.П.: — Тех солнце может сильно жечь, чья злоречива в жизни речь.
Фёдор: — Решат стихии, жечь кого. А как чиновник наш?
В.В.П.: — Того!
Фёдор: — Того иль этого? Не понял!
В.В.П.: — Кто воровал страсть много — помер.
Фёдор: — А кто немного воровал?
В.В.П.: — Закон им тоже всем воздал.
Фёдор: — Увидеть в красках можно это?
В.В.П.: — Вопрос оставлю без ответа.
Фёдор: — Ты так ответил односложно…
В.В.П.: — Конечно, глянуть это можно!
Камера вновь взмывает вверх, вылетая из пространства чёрных туч, и устремляется по направлению к Москве. Через непродолжительное время бывший ещё совсем недавно чёрным небосклон внезапно озаряется солнечным сиянием, блики от света которого начинают играть тут и там на объективе одним им ведомые аккорды. Через совсем уже непродолжительное время перед телезрителями в реальном времени выплывает изображение собора Василия Блаженного, а с высоты птичьего полёта раскрывается панорама Красной площади. Отчётливо видно, как по вышеназванной площади под военным конвоем шествуют чиновники государства, злобно озираясь на отнюдь нелояльных к ним военных и улыбающийся и празднующий народ. Со стороны указанных лиц слышатся маты, нецензурная ругань и обещания «восстановить справедливость» — о какого рода справедливости идёт речь, впрочем, не уточняется. Конвоиры периодически подпинывают их ногами, помогая забраться в приготовленные бронированные и зарешеченные фургоны под ободрительные возгласы стоящих поодаль людей. На лицах уходящих по этапу воров государства российского видна совершенно неподдельная смесь страха, удивления, тоски и разочарования. По всему видно, что они всё-таки не ожидали именно такого финала.
Фёдор: — Смотрю, бегут теперь все вон, разрушен сытости был сон?
В.В.П.: — Чиновник с гор со всех упал… Весна покажет, кто где срал!
Фёдор: — А это что? Вот это да! В Сибирь уходят поезда?
В.В.П.: — Состав уходит из Кремля, кричат те воры только «бля!».
Фёдор: — Я не сниму пред теми шляпу, в Сибирь кто едет по этапу.
В.В.П.: — Народ в Сибирь воров сослал, своею шапкой закидал!
Фёдор: — Что, шах и мат? Давно пора! К концу подходит их игра…
В.В.П.: — Второй состав ты видишь там?
Фёдор: — Тем либералам стыд и срам!
В.В.П.: — Друг друга хая все смертельно, в составах едут параллельно…
Фёдор: — И дразнят как друг друга, глянь! Ну что за мерзость, что за дрянь?!
В.В.П.: — Им вместе там не скучно будет, состав в Сибирь когда пребудет.
Фёдор: — Охотно верю в это я! Пусть пухом станет им земля!
В.В.П.: — Народ когда-то, вот, ссылали, но их самих туда послали!
Фёдор: — Бежит, бежит, трусливый вор! Эх, где же прошлый мой топор?!
В.В.П.: — Ну вот, опять за топоры!
Фёдор: — То элемент, мой друг, игры. Топорик знатный раньше был, но мой герой его зарыл и шпагу слова ныне взял…
В.В.П.: — А после в мир пришёл аврал!
Фёдор: — Страна воспрянет ото сна, приходит снова в мир весна!
В.В.П.: — И уползает зверь в берлогу…
Фёдор: — Весна идёт, весне дорогу!
В.В.П.: — Боятся света тараканы, во тьме лишь ставили капканы…
Фёдор: — Россия, вижу, вся в надежде. Англо-саксонцы как?
В.В.П.: — В одежде!
Фёдор: — Они что, голы раньше были?
В.В.П.: — Уж акваланги нацепили!
Фёдор: — Давно на нас тая обиду, уплыть решили в Атлантиду?
В.В.П.: — У них нет дома своего. Немного Англия… того.
Фёдор: — Империя рухнула — и вот им спать то горе не даёт?
В.В.П.: — В угли войны раз страстно дули — воды, вот, сами отхлебнули.
Фёдор: — Вот это да! Они «буль-буль», коль повернули к бездне руль?
В.В.П.: — Стихия им дала ответ, и Атлантида шлёт привет.
Фёдор: — В тумане что за свет стоит?
В.В.П.: — Огонь Шотландии горит!
Фёдор: — Вот это да! Сыны то гор!
В.В.П.: — И скачет мир во весь опор…
Фёдор: — Глупец считал, что это вздор.
В.В.П.: — Видны иные измененья, мудреет быстро поколенье!
Фёдор: — Хотел бы глянуть я на то, вы намекаете про что.
Кремлёвская площадь начинает резко удаляться, всё уменьшаясь и уменьшаясь, оставляя чувство гордости в душе за российский народ, камера начинает петлять по улицам и внезапно останавливается перед какой-то крупной столичной библиотекой, перед вратами которой полыхает самый что ни на есть настоящий пожар!
Рамки его и границы, впрочем, успешно контролируются проходящими тут и там процессиями с факелами, которые помогают гореть сваленной в кучу бумажной макулатуре и контролируют, дабы пепел её ветхих знаний не разносился дующим ветром слишком далеко по миру. На лицах участников процессии можно заметить удивительную смесь скорби и внутренней радости одновременно. Периодически тут и там раздаются боевые кличи в духе «Гори-гори ясно, чтобы не погасло!». Действо интригует, шокирует и завораживает.
Фёдор: — Что за поля там полыхают?
В.В.П.: — То ложны «знания» сжигают!
Фёдор: — Чтоб мудрость вечную просечь, собрать бы книги те и сжечь?
В.В.П.: — Всё ветхо знание есть прах, пред жизнью лишь внушает страх.
Фёдор: — А радость жизни нам даёт как у Ивана духа взлёт!
В.В.П.: — Давно пора летать всем нам. В машинах ездить — что за срам?
Фёдор: — Машины всё ж нужны пока, их переделать бы слегка.
В.В.П.: — Иное топливо готово, ведь нефть — грязнейшая основа.
Фёдор: — Земля пускай уж отдохнёт. Открытий новых ждёт черёд.
В.В.П.: — Да, не грозит открытиям скука, коль есть духовность плюс наука.
Фёдор: — А коль лишь смесь ума-апломба, то в мир приходит только бомба.
В.В.П.: — Не строят люди больше бомб, себе не роют катакомб.
Фёдор: — А с тем, что есть, как поступают?
В.В.П.: — Все потихоньку разбирают!
Фёдор: — В каком же плане? Снова в бой?!
В.В.П.: — Да нет же, друг, к душе домой!
Фёдор: — Я испугался было, право. За то, конечно, всем им слава!
В.В.П.: — Да, столь свободного металла планета наша всё ж не знала!
Фёдор: — Куда девать его — не знают, коль скоро пушки расплавляют?
В.В.П.: — Металлов много накопали, но не туда же применяли.
Фёдор: — Теперь пора на дело тратить, на войны тратить средства хватит. А деньги как?
В.В.П.: — А денег нет!
Фёдор: — Откройте мне о том секрет!
По всему видно, что небесный апологет Иван очень неохотно прощается с созерцанием горящих полей ветхих книг, столь завораживающих взор неподготовленного зрителя, но, тем не менее, любопытство вкупе с чувством долга наконец-таки берёт своё, и он, прощально махнув рукой всей факельной процессии и крикнув им что-то в духе «Hasta la vista!», наконец, в который уже раз за сегодняшний день уходит птицей в небеса. Какое-то время он продолжает привычно петлять по улицам города на уровне третьего-четвёртого этажей зданий, а затем с галопа, если, конечно, такой термин применим и к подобного рода способу передвижения, влетает в открывшиеся дверцы валютной биржи. С ходу становится видно, что некогда полнившая сие заведение бессмысленная суета сует канула в лету, поскольку основными жителями сего заведения стали преимущественно только крысы, тут и там ползающие по паркетам, да слоняющиеся с тоскливыми выражениями лица люди сомнительной степени разумности, периодически и хаотически разражающиеся воплями наподобие «Голубые фишки, голубые фишки — это не излишки, это для сберкнижки!», «Отдам за пять, возьму за три, и лишних слов не говори!», «Быки и медведи нам всем не соседи… давайте подальше отсюда уедем!». Подобный хаос дополняют тут и там разбросанные пачки купюр самых разных форм и расцветок, на некоторых из которых уже успели отметиться вышеупомянутые крысы. В целом картина создаёт ощущение дурдома, из которого ушли все врачи и подавляющее большинство пациентов, а остались только самые упорные из вторых.
Фёдор: — Занятно, право… поделом! Валюты биржа точь дурдом!
В.В.П.: — Живут на них сплошь паразиты. Но вот теперь их карты биты.
Фёдор: — О том им пелось так давно, но всё равно плывут на дно…
В.В.П.: — Смотреть на них не будем более — то выбор их свободной воли.
Фёдор: — Так, на попов уже смотрели…
В.В.П.: — Открыли тюрьмы свои двери!
Фёдор: — На труд отправили всех тех, не совершал кто тяжкий грех?
В.В.П.: — Дали грехи искупить тем возможность, кармы закон кто познал непреложность.
Фёдор: — Что же, пускай обнажат свою суть, жизни величье познав по чуть-чуть.
В.В.П.: — Будем надеяться, времени хватит, демон их больше уже не захватит.
Фёдор: — Ангел-хранитель у каждого есть, слышать его — это даже как честь.
В.В.П.: — Люди, надеюсь, то скоро поймут.
Фёдор: — Как же поэты отныне живут?
Иван внезапно разражается победоносным криком «Я-х-у-у-у-у!» и вылетает прочь из помещения бумажного нервотрепства, постепенно всё набирая высоту и как будто стремясь поскорее покинуть черту этого города. И вот, наконец, перед телезрителями начинают проплывать лесные массивы, камера ныряет резко вниз и как будто зависает на ветке какой-то из сосен. Спустя секунд десять становится понятно, что Иван просто-напросто с лёту сел на приглянувшуюся ему ветку дерева точно классическая птица. Спустя ещё секунд тридцать до зрителей доносятся тихие счастливые присвистывания, причём определённо человеческого генезиса. Перед телезрителями раскрывается вид на лесную полянку и кусочек небосклона, оказавшийся в объективе телекамеры как нельзя более кстати. Кажется, будто даже ведущему передалось мечтательно-весеннее настроение Ивана.
В.В.П.: — Не жить нам больше уж как встарь!
Фёдор: — И стая птиц уходит вдаль…
В.В.П.: — А это голубь мира кружит?
Фёдор: — Хороший вестник это, друже.
В.В.П.: — Вы, я смотрю, любитель птиц!
Фёдор: — Они предвестники зарниц.
В.В.П.: — О да, все небу столь близки…
Фёдор: — Поют, ты слышишь, петухи?
В.В.П.: — То боевая, Фёдор, птица!
Фёдор: — И соловья, вон, трель струится…
В.В.П.: — Ах, соловей, какая душка!
Фёдор: — Считает, слышишь, дни кукушка?
В.В.П.: — Упал на землю ястреб, глянь. Жрут муравьи… какая дрянь!
Фёдор: — Судьба печальна хищных птиц — на них достаточно лисиц.
В.В.П.: — А на лисиц довольно псов.
Фёдор: — И стрелки тикают часов…
В.В.П.: — И птички малые поют.
Фёдор: — Всех времена иные ждут.
В.В.П.: — И это знанье непреложно! Ведь снова встретимся?
Фёдор: — Возможно.
07.03.2011
Свидетельство о публикации (PSBN) 90679
Все права на произведение принадлежат автору. Опубликовано 15 Мая 2026 года
Автор
Безразлично, скажу или напишу - мои мысли будут преследовать меня.
Если эти мысли полезны кому-то - они станут моими крыльями.
Рецензии и комментарии 0