Суховеи на дорогах

С высот крутых склонов, напоминающих пласты бурого угля, спускался неприятный ветер, продувающий лица всех окружающих. Рубио Дель Мадре заслонил рукой свое невыразительное лицо с опухшими глазами. Он окидывал взглядом окружающую местность и сам стыдился собственной недальновидности. Стояло раннее утро, под ногами шуршали полёвки и раздавленные типчаки. Рубио поглядел на часы. Они отставали на несколько минут и показывали семь утра и тридцать три минуты.
Он выглядел смущенно и несуразно. Мария обошла деревянный забор через калитку и галантно поприветствовала мужчину. Весь его вид: потрепанная, смятая рубашка, черный галстук и мешковатые джинсы, словно до этого их носил какой–то конь местного бедняка, вызывал лишь жалость. Рубио вяло протянул свою руку, изъеденную водой и содовой, отчего та покрылась страшными рубцами. Месяцы вокруг ногтей потрескались, к тому же в них прорастала иловатая грязь.
– Рубио! – Воскликнула она слегка наигранно. Затем снизила темп речи и спросила весьма серьёзно. – Ты тут по воле Изольды?
– И да, и нет. Рад тебя видеть Мария, – в последнем утверждении сам Рубио видел больше правды, чем лжи. Мария была старшей сестрой и заботливо опекала его в детстве. Затем случились неприятные события, она нашла себе перспективного мужа Энрике Хуареза, занимавшегося геодезией и инженерными изысканиями.
Марии удалось выпорхнуть из дома сродни ласточке, вылетевшей впервые из слепленного гнезда целым поколением родичей. Рубио с горечью и радостью вспоминал те последние дни, часы и минуты, когда свет еще горел в окне его будущей жизни. Но над ласточкиным гнездом уже вдоволь пролетела кукушка.
– Ты добрался на поезде? Не отвечай, проходи. Тебе тут всегда рады, – радушно пригласила брата Мария, жестом открывая путь в дом.
– Да, путь занял десять часов. Проводник сообщил, что вынужденная остановка в районе Витории. Со мной сидела грузная женщина, говорившая о своём сыне-летчике без умолку. Мои глаза просто уткнулись в книгу и не хотели видеть ничего больше. Мои мысли устремились вдаль о чём-то светлом, чего не достичь даже в непроглядной тьме.
Мария издала тихий протяжный стон и на волне чувств обняла брата. Рубио выглядел ошарашенным от такого, но с силой прижал сестру к себе. Смоляные волосы ласкали и щекотали бугорок, образованный холмиком плеча изможденного тела Рубио. Он же чувствовал тепло сродни пожирающей все тоске, подобной свету от мутного и грязного фонаря. Мария с потаенным страхом и интуицией женщины чувствовала, что состояние брата ухудшается. Она делала вывод по тому, как представший перед ней человек умеет ухаживать за собой и следить за внешним видом. Грязные и неряшливые рукава, замазанные пятнами стрелки брюк и асимметричный воротник с наспех криво повешенной на спину сумкой. Для неё это было особым пульсом венозной системы, которая указывала на предельный холестерин.
Они решили пройти в дом. Расстилающаяся дорога петляла между лощенным забором из векового дуба и пастбищем, где мычали коровы и обращали внимательные морды к людям. Копыта топтали траву, смешивая её с землей, внимая особым усердиям крестьянин. Мужчина в соломенной шляпе жевал травинку и окидывал животных, аки шериф, наблюдающий за особо-опасными узниками в металлических клетках. С клёнов из-за рокочущего фёна срывались звёздоподобные листы, тонущие во влажном предгорном воздухе все ниже и ниже.
Ферма семейства Хуарез была с виду более зажиточная, если сравнивать с захолустьями Валенсии. Теплый приятный цвет фасада из кладки с возвышающейся смуглой крышей создавали образ тёмной жизни, рождающей обычные людские истории. Деревянный крест украшал главный вход в ферму и также красовался на рыжей башне амбара. Поля маиса кривыми линиями бороздят поверхность бурых лесных почв, придавая земле новые и новые шрамы от шотеля или крюка. Початки кукурузы покачивались вместе с темпом свиста ветра. Хосе и Лалетта ходили с корзинками меж них, хохотали и делали смущенные лица при виде Марии с братом.
Мария шла, держа Рубио за руку и слегка опираясь на верхнюю палку из заграждения двора. Ладонь скользила по гладкому стволу, пальцы постукивали чистыми ноготками, при этом уста напевали колыбельную. Рубио сразу же узнал её: именно эта песенка играла по телевизору в детстве. В программе девушка с чертами лица типичных басков посредством игрушек, нанизанных на трясущиеся маленькие руки, напевала странные мелодии.
Отец смешивал рисовую водку с оливковым маслом, выпивал залпом, после утирал красными костяшками медвежьи губы и сетовал, что за чушь показывают по телевизору. Рубио и Мария же смотрели на танцующих свиней и лам и просто радовались мелодии. Становилось ясно, что кукловод старается что-то сказать детям, но не может, будто рот закрыт кляпом. Отец пробурчал:
– Вот чёртовы баски! Их священная книга не позволяет им быть скорбными, но открыто дает возможности показывать себя по телевизору. А вы еще и пялитесь в это, будто это что-то значит. – Нос его забулькал от насморка, а рот живо принял еще стопку рисовой водки. На этом гул отца затих.
– Как себя чувствуешь? – Вопрос Марии вырвал Рубио из воспоминаний о детстве, за что тело непроизвольно поёжилось. Он подвигал пальцами, скрыв жест от сестры.
– Неплохо, но могло быть лучше. Я смотрю Хосе с Валлеттой прямо танцуют на поле. – Сбивчиво и быстро проговорил он.
– Эти бездельники? Да, могут себе позволить. Скоро сыграют свадьбу. Мать Валетты не против, зная доброе сердце Хосе по отношению к животным и маленьким детям. Но сам Хосе ищет себя, перебирая початки. На него давит отец, представляешь? Нашептывает сыну о работе в поте лица и получении образования. В крупные вузы не поступит, но может чему-то научиться у Энрике. Парень-то смышлёный, в технике разбирается. Но по словам мужа теории не хватает, – заключила она, подчеркивая слова мужа особенно нарочито. Рубио услышал в этом и радость за способности мужа, и особенность барского положения.
– К тому же свадьба повлечёт за собой новые траты. Кукуруза в этом году даёт побольше денег, так как мистер Барломес умеет договариваться с покупателями. Чудный человек, правда, весьма много говорит о какой-то общине в княжестве Андорры. Кажется, она занимается весьма странными делами.
Рубио вдыхал запах влажных и пострадавших от обильного ливня полей. Одноцветные бабочки крутились вокруг свежих трав и боялись стрекоз, маячивших рядом, словно истребители. Люпины расцветали и тянулись к небу, как молящиеся к Христу. Кролики прыгали ловко и быстро, видно, не хотели попасться в лапы хищнику. Ему казалось, что огромный ушастый сейчас выпрыгнет из букового леса, стоящего на соседнем возвышении в гордом одиночестве, и набросится на ферму, снося всё, что может двигаться.
Рубио шёл отстранённо, Мария же разглядывала угодья мужа и, как хищная куница, поворачивала шею по направлению к брату и задавала вопросы. Её рука была какой-то ледяной, несмотря на теплое время года. Стоял конец лета, начиналось время урожая кукурузы, один из тракторов гудел и шипел между маисовыми полями. Комбайны, рыжие, словно выходцы из Дублина, стояли целой дюжиной в ряд и ждали своего часа. Черные кабины без водителя, огромные дробилки – это привлекало внимание Рубио больше, чем разговоры сестры.
– Сейчас Энрике нет дома. У Лоры выходной, можешь поиграть с ней. Домашнее задание делать не хочет, хотя мисс Филипс и предупреждала о данной ошибке. – Мария улыбнулась Рубио с едва заметным стыдом матери, переживающей за успех собственного дитя в будущем. Она почесала большим пальцем ключицу и продолжила свой рассказ, все больше и больше, как приличная хозяйка большого дома, рассказывая про жизнь фермы и своей семьи, – Лора все время проводит в соседнем доме рядом с подругами Хильдой Хангерсон и Патрицией Фернандо. Обе девочки весьма смышлёные, ходят в школу и вежливо общаются. Правда, часто любят гулять на Чертовом холме.
– Ходят слухи, мадмуазель Хуарез, что на этом холме совершались страшные казни, пока власти короля Карла Седьмого не очистили место при помощи войска.
Старый Хунито вторил хозяйке и шипел одним зубом, перебирал чётки и любил ёрничать. Худое жилистое тело склонилось над газетой Фаро де Виго и впилось глазницами в пробелы между страницами. Он был рабочим у Хуарезов, пил и мог громко ругаться, но быстро переводил всё в шутку. Мария от данной колкости налилась гневом и накричала на бедного шутника.
– Нечего вам говорить про это, Хунито! Слава Богу, что тут нет моей дочери! Больше не открывайте рот на эту тему. Повергните мою девочку в шок. Не хочу больше этого слышать!
– Простите, мадмуазель, не хотел повергнуть вас в шок. Извините, – Хунито переменился в лице с извиняющимся тоном, – миссис Лора знает про это. Поэтому они всей сворой и ходят туда, так как их привлекает энергетика. Мадмуазель. – Последнее слово Хунито подчеркнул с подмигивающим Рубио глазом. Мария не заметила этого и воскликнула еще раз:
– Не хочу больше этого слышать! – Назидательный тон Марии прямо хлопнул перед Хунито, будто железной дверью.
Брат и сестра вошли в дом. Приятная арка с переплетающимися гусями из красного дерева вежливо встречала каждого гостя. Ковер в форме движущейся волны скопил немало грязи, к тому же сбоку разбросаны детские ботинки. Шпиц по имени Герко трётся около маленьких разноцветных мячиков и весело улыбается поникшему Рубио. Мария не успевает разуться, как уже кличет собственных чад и высказывает им за свалку на входе. Рубио разувается с долей смущения и проходит в зал.
Просторный, с кучей мебели, зал пахнет пастилой и соломой. Огромный коричневый комод со множеством чашек, кружек и рюмок таит в себе еще и фотографии в прямоугольной коричневой рамке.
Рубио проходит по шершавому ковру, отчего его лицо неприятно дёргается, но, прикладывая усилия, он проходит вглубь и аккуратно садится в кресло. На небольшом прикроватном столике стоит графин с гранатовым соком и пара стаканов. Эта обстановка и согревает, и пугает одновременно – странное чувство убаюкивающего комфорта перед смертоносной корридой. Тот самый запах утраченной юности, еще не до конца, но кажется, что это было несколько столетий назад. Он стучит пальцами и прокручивает эти истории, стараясь не поднимать взгляда на стекло. Снова, снова и снова.
Сверху слышится резвый и бойкий голосок Лоры, назидательный тон Марии. Маленькие ножки стучат по деревянному полу на втором ярусе, отчего Рубио слышит это так чётко, будто сам находится в комнате с дамами. Лора спрашивает мать про Герко и сбегает с лестницы. Завидев дядю через бежевые перила, она восторженно кричит:
– Дядя Рубио! Дядя Рубио! Мама не сказала! Не сказала, что вы здесь. Мам?! – Лора свесилась через лестничные заграждения и уставилась на затылок Рубио, пока Мария не оттянула её за плечи. Девочка кричала, вырывалась и добилась своего. Спустилась по ступенькам и прыгнула на колени к Рубио. Тот от неожиданности вскрикнул.
– Лора! Хватит вести себя, как не подобает настоящей девочке! Что за шальной ребенок! Еще и при дяде Рубио!
Эти фразы заставили мозг Рубио оживлённо работать. Как он не хотел, переводя взгляд то на пепельные шторы, то на огромный экран телевизора, всё равно посмотрел на стекло комода. Лора села ему на коленки и закрылась руками от надвигающейся разъярённой матери. Рубио же, как заворожённый, не обращал внимания. Перед ним открылось то самое время.
– Лора!
Он приехал сюда с одной целью – вырваться из дома. Покинуть помещение зловонной комнаты, да, у него бывают такие возможности. Например, работа и встреча с банковскими служащими. Но разве это хоть сколько похоже на выход? Могут ли общественный автобус, мягкие сиденья и разговоры с коллегами создать подобие ясного солнца? Рубио сидел подавленный, слабо реагируя на попытки Лоры кричать несуразные вещи, пока мать ушла на кухню, чтобы приготовить кофе для гостя и собственной дочери. Можно вырваться из дома – это казалось большой радостью. Изольда, вечные желания и попытка связать Рубио – дом становился худшим кошмаром.
Мария принесла кофе. Тёплый пар веял от чашки, которую поставили на столик. Рубио пальцем дотронулся до ручки и сразу же отпрянул в размышлении. Лора принесла Герко и прижимала к себе, как мягкую игрушку. Мария ушла наверх, так как младший Эрнандо, годовалый мальчик крупного размера, плакал и просил еды. Герко вырвался от своей обожательницы и начал ластиться и тереться об носки Рубио. Шпиц улыбался и ждал ласки от гостя, словно устал от притязаний юной хозяйки. Рубио аккуратно провел по хохолку собаки ногтями, отчего мордочка затряслась в удовольствии.
– Дядя Рубио, хотела показать вам мои видео. Платформу многие критикуют. Посмотрите. Это мои видео.
Лора включила на айфоне Тик-Ток Лайт. Вертикальное видео с Герко, где тот, будто специально, падает мордой в миску с водой, расположенную по центру спальни. С кровати Лоры свисает розовое покрывало с наклейками, по которому мокрый пес начинает карабкаться, как солдат ВВС на турнире среди офицеров по физподготовке.
– Здесь малыш сам начал бегать и скользить по ламинату, так как папа с мамой захотели провести генеральную уборку: поснимали и перестирали все ковры, шторы и пододеяльники. Лапки Герко не предназначены для такого.
Рубио дивился Лоре. Юная, миловидная, в маленьком халатике в стиле снежного барса с кучей пятнышек. Щиколотки полноватые, несмотря на активный образ жизни, уши выдаются вперед, выставляя широкие раковины напоказ. Молодость – вот главный козырь. Лора была всего на двадцать лет моложе, всего на пятую часть века. В рамках Космоса не исчисляют великие умы ли это в сравнительно малой степени?
И снова вспоминаются бытовые перипетии. Изольда, прикованная к широкой кровати, напоминавшей огромную черепаху из-за огромного бугра в виде толстого живота. Она недовольна каждым действием сына: отказывается есть по утру с вредностью смертельно больного, вечером же устраивает сцену из-за недостаточного ухода. Её мерзкое, наполненное водой и холестерином тело прожимало мягкий матрас, что больше походило на перинную дугу. Изольде не нравилось, что он проседал, но на предложения встать она лишь хрипела, негодовала.
– Мне и так хорошо. Достань из-под меня клеёнку.
– Мам, для этого необходимо тебя поднять. – В тоне сына было больше озадаченности, неприязнь же он научился скрывать, оставлять внутри себя и не показывать миру. Мать, скорее напоминающая старую матрону, смерила Рубио прожигающим взглядом, прицыкнула губами и выпалила:
– Поднять, поднять. Конечно, нужно поднять. У меня сломана нога – посмотри, как опухла! – Её голеностоп выглядел, как отпаренная слива, которым она щеголяла при каждом удобном случае. – А ты тут бормочешь про поднять. Подними! Мне тяжело лежать.
Рубио кормил её, давая на подносе бутерброды с колбасой и черный чай. Изольда ворочалась, издавала звуки, похожие на скулеж раненого пса. Требования подать кофе, приготовить фаршированный тунец с яйцом и поднять пульт от телевизора, упавший с засаленной простыни на холодный деревянный пол.
Она приноровилась к тому, что бытом придётся заниматься одной, так как сын то на работе, то проводит время на учёбе. Её грузное тело с алчностью вжималось в теплое хлопковое одеяло, вышитое плотными квадратами, и с трепетом ожидало появления Рубио – крохотного звука поворота ключа в замочной скважине, пробуждения кота Габриэля, вмиг учуявшего приход любимого хозяина. Бам. Она сразу же в полудрёме или в полном бодрствовании принималась звать сына на помощь, чтобы нагрузить унылое и усталое существо новыми и новыми мелочными проблемами.
– Почему ты так долго пробыл в магазине? Купить картофель и батон – всего-то десять минут.
Её не волновало, что магазин уже давно перенесли, так как прошлый владелец Луис Сера продал помещение и землю под новый магазин одежды. В сознании старой мегеры магазин Серы всегда будет находиться около дома – десять минут, и вы счастливы! Так гласил улыбчивый кассир, блондинистый сынишка Луиса Рауль. Теперь заместо мяса можно купить кожзаменитель. Рубио заходил в дверной проём, скидывал черный рюкзак рядом на тумбочку с остальными сумками, разувался и покорно шёл к кричащей матери. Она обожала сбрасывать пачку посеревших таблеток со свистом сквозняка на коврик с пролежнями. Рубио наклонялся, поднимал лекарство, пока Изольда ёрзала и копошилась огромным бычьим телом на пелёнке.
Сколько раз она могла позвать сына, отвлекая его от учёбы, от написания статьи или от заслуженного отдыха. Изольда была из тех женщин, сильно навязывающих своё присутствие, где бы ни находилось это ворчливое, порезанное фиолетовыми венами тело, при этом забывая о требованиях других людей. Рубио нередко слышал противоречивые комментарии по поводу собственного обучения: то он подаёт пример и превращается в собственного отца (мужа она свято ценила вплоть до момента развода), то терзает собственный ум в купели праздных практик лживой интеллигентной риторики.
К обучению лежачая относилась со скепсисом плохо образованной женщины. По её мнению, сам факт образования был неимоверно важен для молодого человека, желающего достичь высот в обществе, но важно было также помнить о близких, о собственной семье. Рубио осознавал ценность самой фразы, ровно как и утверждения, но сказанное с уст матери сразу же приобретало какой-то солоноватый привкус престарелого эгоизма. Эти нотки отливали особенным оттенком во фразах матери, заставляя лишь задуматься: как хорошая мысль, выражаемая языком, может становится омерзительной, исходя от почти одержимого человека.
А ведь образование и спорт являлись для маленького Рубио идеалом, константой самой жизни. В юношеские годы ему плохо давались история, арифметика. В багаже вещей, которыми он владел более-менее, был сам испанский и физкультура. Биология давалась просто, но представлялась огромным плющом, с пасти венериной мухоловки которого капал ядовитый сок. Химия казалась набором из ненужных молекул и матриц, которые как влетали в ухо через голос учителя, так и терялись из виду.
Но спорт! Это было нечто для Рубио, свой маленький мир, где большие кажутся кумирами, а потом становятся очень маленькими, подобно бисеру. Юношеская команда по футболу, роль нападающего под чутким покровительством тренера Переса, с удивлением и неприкрытым восхищением наблюдающего за прогрессом юного Дани Карвахаля. Несколько серебряных медалей и одна золотая, как дукат или луидор, за первенство в районе. В те моменты сухой ветер приятно обдувал мальчишеское лицо, а он жадно вдыхал будущие подвиги и представлял себя в Галактикос. Маленький мальчик, не шибко разбирающийся в науках школы и постигающий целую теорию движения.
Но теперь это в прошлом. Рубио вырос и с сожалением смотрел назад во времени, слушая комментарии Изольды и меняя простыни. Возраст юного бомбардира подошел к тому пику, когда уже необходимо выбирать путь, будь то Шёлковый или Золотой, по которому нужно катить мяч. Поступление в вуз, постоянная работа комплектовщиком на почте и уход за больной матерью, ни на йоту не отпускающей последнего ребёнка.
Да, была ещё и Мария. Блудная дочь и надежда. Так Изольда иногда говорила про неё, проранивая слова смущенно и весьма нехотя. Мария завела себе мужчину и сразу же съехала. Конечно, она не могла сопереживать матери, но больше всего брату, как бы Изольда ни хотела оттянуть жаркое и вонючее одеяло. Рубио винил сестру за то, что та бросила дом и особенного брата. Но вина сменяется жалостью, а затем переходит в крадущееся состояние безразличия и ностальгии. Он винил её, но потом приходило осознание сравни озарению. Мария просто использовала свою возможность, ту самую красную весточку и выпорхнула, словно райская птица, из гнезда.
А он остался с матерью, которая тянула за шею сильнее чугунного якоря. Вся жизнь стала слишком опустевшей, как заброшенное ранчо: без лошадей, кузнечиков, даже страшных тракторов и лунообразных плугов. Никакой утренней росы, щекочущей пятки, никаких яблонь, меж которых так просто затеряться ребёнку.
Рубио жил, работал и закрывал долги по учёбе. Зарплаты и пенсии едва хватало, но Мария старалась помогать, выпрашивая деньги у мужа геодезиста. Двадцать, пятьдесят или сто евро. Рубио видел в них ценность, но смотрел опустевшим взором на их смысл. Все кончено. В спорт уже не вернуться, так как он стал затворником. Старые друзья поехали играть в Барселону и Мадрид, с ними связь разорвалась подобно хрупкой шерстинке. Сейчас только работа, выслушивание замечаний из-за пропусков от преподавателей и вечные бытовые заботы. Только одного хотелось по-настоящему. Того, без чего может жить каждый ребёнок, взрослый чувствует весьма смутно, а пожилой видит воочию. Забвение.
Изольда была религиозной женщиной и страшно боялась смерти. Она просила четыре раза в неделю вызывать скорую и один раз священника. Падре успокаивал её, читал возвышенные проповеди и желал ей достичь собственного рая. После этих посещений она лишь хрипела в радостном возбуждении и причитала:
– Рубио, мальчик мой. Эти врачи мне не помогают, их уколы не действуют. Вот падре – это настоящее лекарство.
Он пытался достучаться молитвами до неё, но сморщенный лик становился непреклонен, как каменное изваяние. Ему приходили разные мысли: каково живется без мечты? Без целей? В детстве это кажется частью безмятежности и беззаботности, до этого просто нет дела. Но каждый ребёнок умеет грезить. Мысленный мир становится стеклянным кубиком, способным собираться с разными оттенками или оторванными наклейками, не то, что азартный кубик-рубик.
Теперь, как только глаза молодого человека, уже успевшего пожить дряхлым стариком, схлопнулись в желании больше не видеть и не чувствовать, становилось проще. Молитвы не помогали. Мадре Диос слушал лишь благодарности и стенания. Рубио не изрекал ни того, ни другого. Отшельник по неволе, загнанный странник с одним статичным караваном, сабля которого уже затупилась от времени, а балахон и наручи полны не сколько песка и пыли, сколько мерзкой смолянистой жижи.
– Дядя Рубио, тебе плохо? Не понравился мой видеоролик? Дядя Рубио?
Но ответом стало благостное молчание. Сладкая нега подлинной семьи. Родство не по крови, но по духу. Желание попросту раствориться, чтобы освободиться от мирской суеты и оков быта, которые навешивает агрессивный бык современности.