Непотребная

­Губы — в гиалуроне, в голове — цитаты про «ресурс» и «женскую энергию», в сумке — мятый блистер презервативов и блокнот с манифестациями. На обоях съёмной однушки приколот чужой Дубай, чужой белый «порш», чужой породистый профиль. Она думала, что выходит на охоту с декольте наперевес. Но мишенью всегда была она сама.

Сценарий не давал сбоев. Паста с трюфелем, удушливый «Том Форд», белые зубы, «ты космическая, не такая, как все» — и сухой шлепок ладони по голой пояснице в люксе на четыре часа. К полудню — блокировка в телеграме и вызов «эконома» до Бирюлёво за её же счёт. Использовать. Смять. Выбросить, как чек от кофе.

Расплата шла в рассрочку.

Раз. Два. Три.

Хирургическая сталь с лязгом падает в эмалированный лоток. Хлорамин. Бахилы цвета изоленты поверх замшевых ботфорт. Гинекологическое кресло под мертвенным светом ламп — персональный эшафот. Три неслучившихся жизни, выскобленных ради шанса протиснуться в стеклянный чужой мир.

На третий раз анестезия не взяла. Она вышла из клиники, села на мокрый бордюр в линялом пальто-чебурашке, сжимая телефон, где очередной избавитель уже подчистил переписку. Внутри не было боли. Только сквозняк через выстуженное, пустое нутро.

В ванной пахло ржавчиной и мужской пеной для бритья. Одноразовый станок скребёт череп с мокрым хрустом — пережжённые блондом пряди забивают слив вместе с сукровицей. Тюбики с блеском — в ведро. Туда же — тени, пуш-ап, синтетическое кружево, пропахшее чужим гостиничным мылом. Пальцы с обломанным под корень френчем отдирают от стены распечатанный Дубай. Под глянцем — сырой бетон.

Ключ — под коврик. Дверь — на щелчок.

Монастырь встретил её камнем и немотой. Чёрное сукно трёт ключицы до сукровицы. Руки, знавшие только салонный гель, покрываются цыпками от колодезной наледи и гнилой свеклы. Первые полгода её ломало: фантомно вибрировал выключенный айфон, ныла утроба, тварь внутри билась в припадках — требовала чужих глаз, зеркала, подтверждения, что она вообще жива.

В пекарне в пять утра стоял кислый, плотный дух закваски. Чугунные формы жгли ладони сквозь драные прихватки. Нужно было вручную промять пуды тяжелого теста, но руки всё помнили другой вес.

На широкой дубовой доске она выкладывала три круглых комка — сырых, тёплых, дышащих. Гладила их мучнистой ладонью. Оставляла подниматься у печи. Когда караваи вынимали — их корка трескалась с тонким детским писком. Она не крестилась. Она просто стояла и смотрела, как остывает хлеб, который некому скормить.

Она выла в матрас, сдирая ногти о штукатурку, пока не выхаркала всё: жалость к себе, зависть, лихорадочный страх нищеты, рабскую жажду быть купленной подороже.

Она сдохла там, на каменном полу. Насовсем. До самого дна.

В ноябре у ворот забуксовал чёрный «гелендваген». Стекло поползло вниз, выкатив волну тяжёлого мускуса, салонного тепла и басов. Холёная рука с печаткой протянула в сырой воздух пятитысячную:

— Эй, мать, как на трассу выскочить?

Она остановилась с ведром ледяных помоев. Посмотрела прямо. Не опустила глаз, не поправила платок.

Мужчина осёкся на полуслове, торопливо вдавил кнопку и поднял стекло.

Она не помнила, сколько стоит эта бумага. Она забыла, зачем люди садятся в эти машины.

К весне колодезная вода перестала сводить зубы. Стала просто водой.

Теперь она стоит на монастырском ветру. Лицо — чистая белая кость. Глаза — два глубоких проёма, за которыми абсолютная, нечеловеческая тишина. Мир крутится мимо — голодный, выпотрошенный, суетливый. Она смотрит сквозь него с тихой зрячестью.

Её больше нельзя раздеть. Нельзя обмануть. Нельзя ранить.

У неё не осталось кожи, которую можно содрать.

Автор: Любишкин Дмитрий