Духовный наставник

Сторож сельского хлебного цеха Михалыч вышел на улицу. Одет он был в длинный бараний тулуп, на голове шапка-ушанка, завязанная на военный манер на макушке, на ногах — высокие кирзовые сапоги. За плечом – одностволка. Он посмотрел на серое, неуютное небо.
— Вот как бывает с нашими зимами! — сказал он с удивлением в пустоту. — Ещё с утра моросил обложной мелкий дождь, а к вечеру, глядишь, в природе перемены.
В это время порывистый ветер гнал по небу целое стадо рваных, серо-лиловых туч. Они проносились, как ракеты над его головой.
— Да! Дела! — воскликнул он и надвинул поглубже шапку на лоб. — К морозу тянет? — обратился он к женщине, которая вслед за ним вышла из цеха. Это была заведующая складом Валентина Павловна. Она молча кивнула сторожу и долгим взглядом оглядела сельскую улицу. Фонари на придорожных столбах жалобно скрипели. Валентина Павловна посмотрела на ручные часы и с нескрываемым раздражением воскликнула:
— Ну, где его нелёгкая носит? Давно уже должен стоять под погрузкой. Что скажешь, Пётр Михайлович? Почти десять часов, а его всё нет.
— Эхе-хе, головушка моя! — протянул напевно Михалыч. — Молодо-зелено. Что ему твои заботы, у него их тоже ворох. Вот мне за семьдесят, уже никуда не спешу. Свою программу по женской части выполнил. Ты, Павловна, иди домой. Покажи, где накладные, а я сам ему всё сдам и добрым словом попотчую.
— Уж нет, я его дождусь. Если он и в этот раз приедет под мухой, завтра напишу докладную директору! — в её голосе сторожу послышалась обида за неуважение к её должности.
— Павловна, что с тобой? Себя вспомни. Парню весной в армию, вот и рвёт жилы. Много надо успеть, — Валентина Павловна с удивлением и усмешкой от откровенностей Михалыча махнула рукой.
— Да, вы по-своему, конечно, правы, — ногой в кожаных сапожках она постучала по небольшой лужице и задумалась: «Уже примораживает». Вслух спросила:
— Может, где-то в поле сломался? Дорога там, на открытой местности, наверное, коркой ледяной покрылась. Да и трактор, пойди, найди среди ночи.
Она вдруг услышала вдали рокот мотора от грузовой машины. Тусклый пучок света фар, разметая темноту, скользил по заборам, умытым дождём, и по закрытым ставням. Дворовые собаки дружным хором сопровождали её появление.
Валентина Павловна вздохнула с облегчением, когда Виктор, чернобровый, с вьющейся шевелюрой, восемнадцатилетний водитель, закрыл крытую будку хлебовозки. А сам всё время старательно обходил кладовщицу стороной, хотя всю дорогу жевал лавровый лист, потому что выкурил не одну сигарету «Пальмира». Он явно видел, как на лбу заведующей залегла глубокая складка, как бросала она на него молчаливый, долгий, суровый взгляд. Он и не предполагал, что западный ветер давно выдал все его тайны.
Но не мог же он сказать сорокалетней незамужней Павловне, что задержался у Светки-зазнобушки. Котлеты у неё — за уши не оттянешь, а и сама она похожа на сочную, аппетитную булочку. Рука нежная, пухленькая, щедрая, поэтому в граненом стакане не убывала «Московская». И сладостная истома от её ласковых речей и многообещающих лукавых карих глаз холодком пробегала по всему его жаждущему молодому телу.
Валентина Павловна поставила печати на замки с личной подписью и, передав все указания сторожу, поспешила домой. Грязь под ногами уже сковало морозом, ветер хлестал в лицо снежной пылью. Подходя к дому, она увидела, что на лавочке у забора лежит тёмный силуэт. Почти открыв калитку, минут пять не решалась подойти к «отдыхающему», но грозно спросила:
— Нашли ночлежку? Вот нужно обязательно на моей лавочке вытрезвитель устраивать! — она бросила внимательный взгляд на пустые улицы, подумала: «Даже бродячие собаки спрятались в укромных местах. А этот разлёгся. Завтра околеет, а ей отвечать». Дом её стоял у дороги, недалеко от школы. Уличный фонарь слабо освещал прилегающую местность. По форме тела это был не взрослый человек, скорее подросток. Валентина всё же решилась и наклонилась к лежащему на лавке человеку и удивлённо воскликнула:
— Девочка моя, Настя, ты? — она попыталась поднять девочку с лавочки, но Настя упрямо сопротивлялась, вырывала руку и отводила в сторону лицо и всё твердила:
— Ну, и пусть, — с какой-то давящей болью повторяла она горьких три слова.
— Дурёха малая, замёрзнешь, заболеешь.
— Ну, и пусть! Ну, и пусть! — восклицала девочка, как вдруг голос её дрогнул, и она жёстко закусила нижнюю губу.
— Пойдём ко мне! — твёрдо сказала Валентина Павловна. — Ты вся дрожишь, как былинка на ветру. — Она прикоснулась к её ладоням. — Пальцы-льдинки, пальто промокло. И кому это будет хорошо, когда ты превратишься в сосульку?
Девочка некоторое время молчала, словно не решалась изменить своё прежнее принятое решение. Тряхнула чёлкой, припорошенной снегом, уверенным движением взяла с лавочки портфель и шагнула во двор.
Входные двери дома ей открыла старушка, укутанная с головой серым пуховым платком. Она, пропуская неожиданную гостью в комнату, смотрела с немым вопросом на дочь Валентину.
— Мамаша, а не смотрите вы так! — человек замёрз. Домой не смог дойти. Видели, какая непогода разыгралась? Давайте скорее горячую воду. И корыто ставьте, будем отогревать.
— Валя, а на её одежонке сухого места нет, — сокрушалась Нина Семёновна, развешивая вещи в кухне на верёвку у печки. — А в портфеле все книжки сухие. Надо же, книги прятала, а сама насквозь мокрая. Дети, дети, как на вас управу-то находить? Мать-то знает, где тебя черти носят? — с укором обратилась она к Насте. Девочка лишь опустила низко голову, при этом не проронив ни слова.
Валентина Павловна сурово посмотрела на мать.
— Мамаша, принесите лучше самогон. Нужно Настю растереть, и дайте вашу ночную фланелевую рубашку, новую. Мои вещи на неё огромные. Худенькая какая, лёгкая, как пёрышко, — и ласково обратилась к девочке:
— Настенька, я сейчас тебя всю хорошенько разотру, носки из собачьей шерсти на ноги оденем. Свет выключу, ты постарайся уснуть.
— Мама, — задумчиво сказала Валентина. — Присмотри за девочкой, а я сбегаю к её родителям. Они, наверное, с ума сходят, полночь, а дочки нет. И где искать не знают. Сейчас, поди, уже все пороги больницы и милиции оббивают, — Нина Семеновна возмутилась.
— Ты смотрела в окно?
— Так ведь это не так и далеко, — ласково успокаивала мать Валентина. — Их дом за школой, третий от угла. Минут двадцать идти. Но зато её мать будет спать спокойно.
Валентина Павловна стояла у дома Насти и не могла поверить глазам. В окнах света не было. Снег вовсю кружил по двору, но и следов людей тоже не было. Она сильнее постучала в запертую калитку. Вскоре в окнах загорелся свет, и мать Насти, Клавдия, выглянула в форточку.
— Кто стучит? Что стряслось? — сонно, неприветливо крикнула она.
— Клава, это я, Валентина Кравцова, важное дело есть.
Клавдия набросила стёганую фуфайку и, надев на босу ногу галоши, впустила соседку во флигель. Отец Насти в майке и трусах сидел на кровати и мял в руках папиросу. На столе стояла горой немытая посуда и пустая пузатая бутылка из тёмного стекла с этикеткой «Вермут». Резиновые сапоги с налипшей грязью валялись у порога. Валентина с удивлением обвела посеревшие стены комнаты.
— Клава, я пришла сказать, что ваша дочь, Настя, у меня. Я нашла её на своей лавочке у ворот. Она вся промокла. Мы её отогрели и уложили спать.
Клавдия с усмешкой и недоверием в глазах сказала:
— Что ты придумываешь, Павловна? Настя спит и уже третий сон видит. Мы с ней не так давно разговаривали.
Но, словно что-то вспомнив, выскочила из флигеля и побежала в дом. Вскоре вернулась и с удивлением воскликнула:
— И правда, нету. А как она к тебе попала?
Отец Насти бросил на пол недокуренную папиросу и зло крикнул:
— Жалобщица нашлась! Гони её в шею! Пусть сейчас же домой идёт. А то я сам с ремнём приду. Взяла моду характер показывать. На губах молоко не обсохло, решила бойкот устроить?
Валентина смотрела в его глаза, в которых плескалась злость.
— Фёдор Иванович, не сердитесь. Пусть девочка переночует у меня, а завтра придёт к вам, не будить же?
Клавдия в растерянности смотрела то на своего мужа Фёдора, то на Валентину. Но не успела ничего сказать, как Валентина Павловна быстро вышла на улицу, прикрыла калитку и побежала домой. Уже в своем доме перевела дыхание. Ей почему-то казалось, что эти двое бегут за ней следом и ворвутся в хату и изобьют девчонку. Она резко закрыла дубовые входные двери, накинула крючок и задвинула засов. Нина Семеновна смотрела на дочь с печалью в глазах.
— Ну, что, сходила? Вижу, что много неприятностей получила. Но это только цветочки, что за твою доброту ещё ждёт впереди? Сидишь у порога, пригорюнилась. Раздевайся, я воды и для тебя согрела. Давай и чай хоть попьем. Я не ела с обеда, всё тебя ждала.
Валентина сквозь сон услыхала из спальни, где лежала Настя, частый кашель. Она подошла к кровати, наклонилась. Девочка металась во сне, её била горячка. Валентина поставила термометр и, не успев принести чашку горячего молока, увидела, как на шкале высветилась красная полоска, показывающая высокую температуру. Валентина разбудила Нину Семеновну.
— Мама, приготовьте компресс с уксусной водой, — а сама лихорадочно искала нужные лекарства в аптечке. В это время кто-то настойчиво постучал в ворота. Нина Семёновна впустила в дом мать Насти. Валентина прошептала:
— Клава, да у неё лоб горячий! Беги срочно, веди врача. У меня нечем сбить температуру.
— Ещё чего! — как спичка вспыхнула Клавдия. — Буду я позориться на всю станицу! К своей дочери врача вызывать в чужую хату? Потихоньку домой дойдём. Не барыня!
— Клавка, ты совсем с ума выжила! — прикрикнула на неё
— Больного ребёнка по морозу тянуть через всю улицу? Да вы с муженьком Фёдором давно опозорились. Сказала тебе: иди за врачом, а то как возьму кочергу! Видно, мать твоя мало тебя воспитывала, так я добавлю.
Валентина с болью в глазах смотрела на девочку. Игорь Васильевич, местный фельдшер, сосредоточенно прослушивал лёгкие Насти. Открыл медицинскую сумку, наполнил шприц препаратом и спросил у пациентки:
— Ну как, герой-полярник, уколов не боишься?
Девочка, натянув одеяло до самых глаз, с испугом смотрела то на тонкую иглу, то на мужчину в белом халате.
Клавдия через несколько минут твёрдо сказала:
— Вставай, одевайся, и пойдём домой. Я в хате печь истопила. Где твои вещи?
Игорь Васильевич в недоумении наблюдал, как Клавдия пытается натянуть мокрые чулки на ноги Насте.
— Вы что, действительно решили дочь в ветреную погоду, на мороз, с высокой температурой? А почему вы говорите, что хата чужая? Если чужая, почему ваш ребёнок за полночь оказался в чужой хате?
Клавдия резко замерла на месте и в растерянности смотрела то на Валентину, то на Нину Семёновну, как бы ждала поддержки. Нина Семёновна решительно подошла и забрала из рук Клавдии чулки, молча вернула на верёвку, где они сушились прежде.
— Ты, Васильевич, не всё так понял. Моя дочка Валентина — её вторая крёстная мать. Вот она к нам и пришла. Да, видно, легко одета, а погода, сам видел какая, вот и простудилась.
— Так, Клавка, или по-другому кумекаешь? — пытливо смотрела на мать Насти Нина Семёновна. — Иди домой, дочка твоя пусть спит, у нас тоже не холодно. Иди, иди домой и не серди меня. Ты мой характер знаешь. — И, улыбаясь, обратилась к врачу:
— Васильевич, присылай сюда медсестру Наташку, если нужно, для лечения. А то я и сама за девчонкой присмотрю. Чай, не чужая.
Игорю Васильевичу вдаваться в деревенские интриги совсем не было времени. Тем более он хорошо знал бабушку Нину как местную знахарку. Сам несколько раз приходил к ней за советами.
— Да-да, конечно! — воскликнул Игорь Васильевич с облегчением. — Ребёнка нецелесообразно куда-то тащить. Ей нужен хороший уход, а кроме вас, Нина Семёновна, лучше никто и не сделает. Клавдию Ивановну мы довезём на лошади как можно ближе к дому, а там по меже и добежит. У нас с Егоровичем, кучером, ещё один вызов.
Валентина Павловна утром, чтобы не разбудить крестницу, решила позвонить на работу. Ей, как заведующей складом, полагался стационарный телефон. Нина Семёновна смотрела на неё с упрёком.
— Валька, опомнись, опять на те же грабли наступаешь? Как я тебя отговаривала тринадцать лет назад не связываться с этой малахольной семейкой, — она решила прикрыть плотнее двери в спальню. — Сначала тебя уговаривали быть крёстной для этой вот девочки, что в зале лежит, а потом вдруг передумали. Клавка решила взять сестру родную. Помню, как ты слезами умывалась. — Валентина, задумавшись, сидела у стола. — Ты приготовила приданное новорождённой. А они над тобой насмехались. Оно и понятно, ты кто? Брошенка! Своего не родившегося дитя потеряла. Муж ушёл к подруге и не вернулся. Замуж больше не вышла, все мужики были не такие, князя на белом коне ждёшь? Я видела, как ты за Клавкой всё наблюдала, когда она тяжёлая ходила. Вспомни! Я что тебе наперёд предсказывала? Придёт время, и эта девочка назовёт тебя мамой. Ты и тогда, и сейчас не веришь? — Валентина, округлив глаза от удивления, молча слушала мать, приложив руки к губам.
— Раз взяла за свой счёт неделю, осталась дома, поезжай в район и прикупи девчонке обновку, — раздавала наставления Нина Семёновна, — срамно смотреть на эти её обноски. Руки чешутся взять всё, да и в костёр. Форму обязательно праздничную купи, раз матерью крёстной назвалась. Горько, конечно, что её первая крёстная, грешница Люська, померла от водки, замёрзла в лютый мороз в луже перед домом. Во, какая страшная смерть! Явно Господь защитил девочку. Часто крестницы перетягивают на себя судьбу крёстной. Плохо, когда крёстная не выполнила взятое на себя обязательство. Придётся перед Богом ответ держать. Денег я дам, не сомневайся. Пусть доброму делу послужат. — Валентина обняла мать.
— Мама, как я люблю эту девочку, как будто она действительно мне родная. Всегда внимательно слежу за ней. Смотри, ведь умница. Учится хорошо, хотя живётся ей не сладко. Но что заставило её уйти из дома в такую погоду? Как ты думаешь?
Настя, проснувшись, долго лежала с закрытыми глазами. Она слышала всё, о чём шептались хозяйки на кухне. Но девочка боялась, что вдруг растворится в тумане и эта комната, и добрая бабушка с новой крёстной Валентиной, и пуховая мягкая перина, в которой утопало её воспалённое тело. Как ей сейчас не хотелось снова оказаться в доме родителей! Видеть вечно холодный неуютный дом, пьяную мать и злого отца. Она осторожно выглянула из-под одеяла, осмотрелась. На окнах белоснежные шторы. У глухой стены светлого дерева трёхстворчатый платяной шкаф. По центру комнаты тёмно-коричневый полированный стол. На нём хрустальная ваза синего цвета. Рядом с кроватью тумбочка в тон шифоньера, а на ней стакан молока, сахарное печенье в красивой стеклянной вазочке. Девочка горестно вздохнула, набежавшей мысли. Но едва успела прикрыть веки, ей не хотелось, чтобы бабушка увидела, что Настя проснулась. Нина Семёновна постояла немножко, загадочно улыбнулась, поправила одеяло и, перекрестив девочку, вышла из комнаты. У Насти на душе было и тревожно, и спокойно. Она не хотела думать о родителях, особенно об отце. Всё перебирала в памяти тот вечер, когда родители пришли с последней гулянки.
В школе в конце декабря должен был состояться новогодний концерт. Учитель литературы Таисия Матвеевна дала задание выучить новогоднее стихотворение. Ещё Настя должна была петь в школьном хоре.
Чёрное шерстяное платье с белым вышитым орнаментом по груди ей подарила дальняя родственница, тётя Вера. Настя его сама ушила, аккуратно выгладила и повесила на вешалку в спаленке, на гвоздь, прибитый на двери. Но когда она пришла из школы, платья не было. Настя тщательно просмотрела везде в доме и сильно расстроилась, что не нашла. И вот уже поздно вечером увидела его на матери. Такое нарядное, красивое платье разлезлось по швам на спине. Помнит, что крикнула, не сдерживая слёз:
— Мама, зачем ты одела, ведь это мне для праздника!
Мать с нескрываемым раздражением едва стащила с себя узкое платье и бросила дочери в лицо.
— Ничего, зашьёшь!
— Как же я его зашью, если оно разорвано? — рыдая, говорила она матери. Но тут отец резко выхватил из рук дочери злополучное платье, открыл конфорку в горящей печи, и всё. Помнит, кинулась к раскалённым конфоркам, чтобы достать пусть и обгоревшее платье. Но отец грубо схватил её за руку и отшвырнул в сторону. Она до сих пор чувствует, как болит выше локтя. Настя помнит, как в отчаянии бросилась с кулаками на отца. Он жёстко отхлестал её по лицу. Толкнул мать к двери, и они вдвоём пошли в свой флигель. Настя помнит, как долго сидела в оцепенении, мысли в голове путались. Отчаяние захлёстывало. Лишь одна мысль чётко звучала набатом: «Бежать, бежать из этого страшного дома». Вскочила, схватила портфель, словно в тумане собирала учебники, накинув пальто, выбежала под дождь. Не помнит, как оказалась у автобусной остановки. Горели щёки, слёзы боли смешались с отчаянием, спазм перехватывал горло. Последний вечерний рейсовый автобус ушёл полчаса назад, не дав ей шанса исполнить давно задуманное — жить в детском доме. Тогда она отрешённо, медленно шла, смотрела в окна домов. Там была совсем другая жизнь, где было место материнской ласке. Легла на первую попавшуюся лавочку, сдерживая рвущееся из груди рыдание.
Валентина вошла в комнату, неся в руках школьную форму. Настя, сбросив одеяло, стояла несмело у кровати. В её глазах вспыхнула радость и потухла. Она подумала: «Что скажут мать и отец? Как объяснить в школе одноклассникам обновку?» Валентина, ласково улыбаясь, сказала:
— Ну что так несмело? Примерь. У меня для тебя ещё новость, — сказала Валентина, любуясь, как преобразилась девочка в шерстяной форме тёмно-коричневого цвета и нарядном белом кружевном фартуке.
— Я сегодня разговаривала с батюшкой из нашего прихода. Он подтвердил, что я также могу считать себя крёстной мамой и твоим духовным наставником. Как сказал батюшка, я — твой поручитель перед Богом и обязана помогать родителям в твоём духовном развитии. Твоя судьба и батюшке не безразлична. Он поговорит с родителями.
— Желаешь называть меня мамой?
Настя подошла и прижалась к ней, и прошептала:
— Да-да, очень хочу.
— Тогда надень это. — Валентина раскрыла ладонь. На ней лежал серебряный крестик на чёрной верёвочке. — И пусть он и моя любовь защищают тебя от бед. — Со счастливой улыбкой на лице сказала Валентина Павловна, крепко прижимая к груди крестницу.
2025 год
Посвящается Валентине Павловне Кравцовой.