Гранатовое дерево

Я буду петь тебе на мертвых языках, петь колыбельную без слов. Про рыб, плывущих в небесах, про птиц, живущих в наших душах, про девушек с оленьими глазами, в которых луны и тревоги.

Я и забыла, как она поётся, и свыклась с этой тишиной — смотрю на застоявшуюся воду и будто истончаюсь, чтоб не пораниться о собственную неизбежность и не разбить худые пальцы о каменное форте. Чтоб убедить себя, что так и надо, что гордая и никого не жду, что стены без картин теплее и засыпать одной – целее сердце, что праздники тебе не к бусам, и череда времен, и тополиный пух, и дождь в июне – всегда чужое, не твое. И чтоб не помнить, что поэтесса в старомодном черном платье давно не получает писем из Алжира, а только бродит тенью по пустой квартире под взглядом ворона со старой потускневшей фрески. Там ткут ковры из поражений, прекрасней коих нет во всей пустыни. Из нелюбовий там делают кувшины, в которых вина и цветы звенят. А из беды там выжимают масло и подают на стол богам, нежнее тех масел лишь прощенье.

Та, что подает его, живет в большом саманном доме, в котором слишком много комнат и комодов. Она сильней меня — высокий чистый лоб чилийки, короткое похожее на шепот имя и обожженные ладони. Она уже лет сто блуждает по лабиринтам и ступеням; подолгу смотрит на верхушки кипарисов и ждет… Она сильней меня, и дышит застоявшейся водой.

— Куда уходят девушки с оленьими глазами?..
— На Монте-Вилью…
— Зачем?
— Чтоб не болело сердце.

Чтоб не болело сердце, я рву страницы Маркеса: мне больше не снести урсуловского плача и тишины, пропитанной душой растоптанных цветов, от этой горькой тишины слабеет голос и никнут плечи. То бремя наших крыльев, которое сильнее притяжения земли. Однажды мне сказали, что одинокость это дар, и я поверила. С ней и живу, а в первый день зимы стараюсь пережить.

И как всегда переживаю. С гранатовым кустом, зацветшим у дороги, с флотилией бумажных кораблей из вырванных страниц столетних одиночеств. Наступит день, когда я заново сложу их в книгу, перемешав ее страницы и изменив лишь свет Макондо, но не судьбу людей, вплетенных в одиночество, как нити в старый гобелен.

Паромы на большую землю теперь отходят в семь. С высоких берегов их провожают оленята с тревожными огромными глазами, в которых рыбы чешуей серебряной блистая, вливаясь в млечный бесконечный круг, плывут, плывут, плывут… от сотворенья до начала.