Шутка ли?

На исходе прохладного сонного дня и такого же странного дождливого июня рядом с «Буханкой», которая автомобиль цвета так называемого хаки, оказались группой молодые люди. Мыслью мгновенной и благодарной появлению на свет водитель похвалил себя за чистоту в салоне, хотя никто смотреть в «повинные» глаза не обещал. Прогнозист к полуночи снова обволакивал небо тучами – при молниях в грозу отсутствие ламп в фарах приведёт к торжеству всемирной справедливости вопроса: а куда их сиятельства, собственно, делись?! Фирс, или водитель, наконец-то пошевелился в водительском кресле, скрип чего порой отдавался резью в висках; он повернул голову к боковому стеклу, но сей любопытства порыв не смог сосчитать количество лиц вдалеке от машины и её временной, между девятью и десятью часами вечера, наблюдательной и на четверть ремонтной, остановки. Придётся ждать, пока они преодолеют расстояние в сотни метров, чтобы, выхватив взглядом лидера честной компании путешественников, полюбопытствовать уже из нутра рассудительного спокойствия: «Вы согласны умереть за то, что увидите?»

Шоколадная конфета со сливочной начинкой бежала на пол, и побег представится удачным, если не настигли преследователи. Шестерых ос разогнала в сторону хаоса веточка-спичка в руке человече. Сладкое не предназначалось никому, сохраняло полезное свойство воздержания в обёртке; Фирс извинился перед всеядными пассажирами вынужденного характера при тотальном закрытии окон. Дом невероятно далёк, поэтому нельзя, нельзя выпускать жизнь сверх твоей личной на волю. Насекомые заменили людской коллектив с персональной ответственностью за каждый выброс паров мозга на Земле! И вот почему компания маленьких половинных хищников предпочтительнее пустоты без тем дражайших тел в салоне потенциального разбойника с большой дороги. Осы имели право садиться куда угодно и не заботиться о последствиях. Человече – радушный хозяин, достал конфетку из воздуха благодарности за пристойное поведение жалоносных. «Одно исключает другое, — подумал Фирс и оставил во рту часть угощения дивам переменчивости. – Попробуйте мою целость и невредимость на вкус, малявки и верха внезапной боли». Полосатые и кое-где мохнатые жгучие девушки не спешили отделять лапки в шпильках-коготках от шеи, лба, ушей и локтя мужчины в неровном поту. Да разве у руля не веет ароматом энергетических полей всем пищи?!.. Сладкоежки кушали натуральное, величиной с указательный палец, блюдо, отщипывали кусочки внимания от взора рулевого с черничным хвостом по затылку на розово-синее небо, налево и вправо в лесистых холмах, на лужи морей, океанов озёрца. Планета вертелась, крутилась, делала оборот за оборотом – изымала километры из пути, словно сор из скопления гранёных орешков гречихи. Третий час ночи наступил безжалостно скоро. Родные места опустили когда-то бездушные стёкла и проникли в оконные щели к безразличию внутри.
— Эй? – произнёс Фирс вполне терпеливо собранию сладостно безучастных, стараясь не разбудить грозный образ бровей цвета венге. Сын давних духовных просторов желал восхититься великолепием здешнего тайного угла в несколько раз новых взглядов сильнее, машина замедлила ход данных с ознакомительно-эмоциональной целью. Крохотное пламя факела из полости спичечного коробка задрожало с шипения Фирса, погасло от пальцев в огне, и осы не мотыльки – разлетелись на мелкие кусочки прочь ко тьме дна, где педали почуяли ноги, дабы вон не пошла колея. «Буханка» встряхнулась, забила копытами о подвох, что запамятовал объехать вокруг да не около его нечаянный хвостатый устроитель. Чёрно-белая сласть ускользнула в свой, покрытый мраком пыльного секрета, уголок придонной свободы, откуда вскоре послышался вой роя сирен перепончатокрылых акул – везение улыбнулось удаче и не заметило, как стало меньше поводов делиться улыбками с кем-то ещё. Автомобиль остановился, выпустил уже мокрого человече в ближайшие метров сто девять тяжёлых от борьбы шагов. Взопреешь быть лёгкой добычей сознательных действий.

— Родилось-то ты городом, но припало к селению пить не воду студёную из колодца последнего… — отбирал Фирс песенные слова у печали возле унылого однажды, да просто спящего сейчас строения в один бурый брусовый этаж и смоляную черепковую крышу с ржаво-кирпичной трубой, — есть не почву чернявую, знать не тысячно воинство – но сберечь по возможности мала мальских достоинство.
Кудлатая растительность должна, она обязуется, стволами, кореньями, прожорливым жирным червём проглотить эту плодородную на эхо через тридевять земель помехой местность. Люди составляют об оной точке шара тоскливые карты «перловых» сокровищ, слоняются словесными шакаликами по дедовской окрестности, чертыхаются на обочинах её обезумевших в одиночестве дорог. Они – змеи и кусают друг друга от избытка чувств. Ночная птица тут облепит словно с печки «Буханку», вытаращит жёлтый зрак в сизом оке и ничем не выдаст волка за спиной осиному стайному жалу. Чудесно пахнет грозовым дыханием сия секунды; низкое сухое вороново небо сумеет расщепить быстрей дерев на сладкие мельчайшие частицы земляных конфет сегодняшнюю площадь.
Фирс открыл беззастенчивую без намёка на замочную скважину дверь жилища поколений черничного рода. Мужчины и женщины имели волосы в нём густые, иссиня-сочные. С прядей и начинало скатываться вниз по капле достоинство прочности связи. Накопительный момент всегда говорил сам за себя кратковременностью зрительного отношения к миру. Потомок лёг на четыре древесные табурета в полутьме главной из комнат под покровительством кроткого зарева старой и толстой свечи. Ему требовались вода и пища фигурок на столе наружного целого состояния, созерцательный хлеб их прочности связи с организмом положительно приспособленческого свойства и развития чувственного взгляда изнутри.

Владелец дома, которому пел Фирс, вошёл в родовое гнездо с одеялом, плотным, колючим. Денежные средства иногда приходилось зарабатывать ради картинок. Про последних двух обитателей «Кругов на Полях» сочиняли произведения космической направленности жители остальной, яко нормализованной, части света. Инопланетяне, наверное, выглядят долго на счастливо. Егор знал, когда требуется накрыть соседскую форму слоем защиты. Фирс будет жутко дрожать без него, очень древнего, в достойных заплатах покрывала из натуральной шкуры лесного животного преклонных снедающих лет. Рядом с табуретами лежала иная шкура – Фирсова наследственная оболочка, или внеземная силиконовая копия вне всяческих сомнений землянина.
— Мне теплее с твоей кофтой, Фирс, — Егор говорил тихо, резкость слова либо движения причинила бы боль свежим покровам, — когда она растворилась на теле, я тоже решил побояться.
— Больше не будешь надевать то, что вижу? – нигде не смутился потомственный «ткач» и шептал, и хрипел, и пытался вложить в голос комический ужас. – Чужая шкура – ответственность, да… Задуй свечу, Егор, пожалуйста, глаза, к удовольствию и сожалению, всегда остаются на месте.