Холод

-Проходите, господа, прошу вас, не толпитесь у дверей — мой голос гулко отражался от выложенных белым кафелем стен анатомического кабинета.
Студенты, бледные, нервно сглатывающие юнцы в накрахмаленных халатах, жались друг к другу, точно стайка испуганных птиц. Я улыбнулся им самой ободряющей и учтивой улыбкой, на которую был способен.
— Не бойтесь его. Мертвые, смею вас заверить, обладают превосходными манерами. Они никогда не перебивают. Как же много вас здесь сегодня. Что ж, это отрадно. Я подошел к цинковому столу, стоявшему в самом центре зала. В воздухе висел тяжелый, густой запах карболки, формалина и того сладковатого, металлического душка застоявшейся крови, который навсегда въедается в кожу и волосы. Я откинул тяжелую прорезиненную простыню. На столе покоился мужчина шестидесяти лет. Его тело уже приобрело восковой, желтовато-мраморный оттенок, свидетельствующий о полном и окончательном прекращении жизненных процессов.
-Нашу работу, коллеги, едва ли можно назвать обыденной- я говорил ровным, размеренным тоном, аккуратно натягивая тонкие перчатки. -Обывателю мы кажемся стервятниками, падальщиками, очищающими этот мир от чего-то неприглядного. Но взгляните лучше ка сюда. Я взял скальпель. Холодная сталь привычно и послушно легла в руку, став продолжением моих собственных пальцев. Одно выверенное, глубокое движение от яремной ямки до лобкового симфиза и плоть разошлась с тихим, влажным треском. Кто-то из студентов на заднем ряду судорожно втянул воздух.
-Вот оно, господа- я аккуратно развел края разреза, обнажая тускло поблескивающие слои желтого жира и темно-красных мышц. — Это ваше знание. Ваше понимание того, как устроено хрупкое тело. Я взял реберные щипцы. Хруст ломающейся кости разнесся по залу, резкий и сухой. Отделив грудину, я отложил ее в сторону, открывая взглядам хитросплетение внутренних органов.
-Вы молоды. Вам кажется, что вы пришли в эти стены помогать людям, исцелять их недуги. Но жестокая, неопровержимая истина заключается в том, что фундамент всей медицины построен на крови. На вскрытии мертвецов. -И рано или поздно- я поднял на них взгляд, каждый из вас совершит ошибку. Дрогнет рука, подведет расчет, неверно будет понят симптом. Вы сделаете тот самый неверный шаг, который приведет ваших пациентов ко мне. Прямо на этот стол.Я погрузил руки в холодную грудную полость, нащупывая сердце. Оно было плотным, тяжелым, идеальным в своей физической форме.
— Но не смейте грустить об этом-мой тон стал тише, доверительнее. Я извлек темно-бордовый мышечный мешок и поднял его над столом. С него на цинк тяжело упало несколько густых черных капель.
-Вы не нарушаете естественный порядок вещей. Напротив вы поставляете материал. Посмотрите на эти клапаны, на совершенство предсердий. Природа создает поразительно точные детали, господа. Я замолчал, поймав себя на том, что слишком долго, почти с нежностью, поглаживаю холодную сердечную мышцу большим пальцем. В абсолютной тишине зала было слышно лишь, как капли воды из неплотно закрытого крана падают в жестяную раковину. Кап. Кап. Словно маятник часов, неумолимо отсчитывающий время до их собственного гниения. Я моргнул, стряхивая внезапное оцепенение, и вновь одарил студентов вежливой, профессиональной улыбкой.
-Что ж, продолжим наше исследование. Прошу вас, подойдите ближе. Нам предстоит детально изучить легкие. Когда последний из этих бледных юнцов покинул секционный зал, тишина обрушилась на меня. Оставшись, наконец, наедине с собой, я тяжело опустился на жесткий деревянный стул в своем кабинете. Как же я утомлен. День за днем одна картина эти глупые, желторотые птенчики, жаждущие великих знаний, но такие потерянные и наивные в своем отрицании смерти. Как же я устал от их дрожащих рук и отворачивающихся лиц. Я потер пульсирующие виски, пытаясь унять зарождающуюся головную боль. Но предаваться отдыху было рано, еще не время. Впереди меня ждала работа, отчеты и протоколы.
Дверь распахнулась столь стремительно, что я вздрогнул.
— Господин Романо! Как же хорошо, что я вас застал! В кабинет, судорожно хватая ртом воздух, вбежал Уильямс. Этот маленький, тучный человек в нелепо топорщащемся белом халате всегда казался мне неуместно суетливым в наших скорбных, холодных стенах. Сейчас его одутловатое лицо блестело от испарины, а маленькие глазки нервно метались по полутемному кабинету.
— Случилась беда -сбивчиво забормотал он, комкая в пухлых пальцах влажный носовой платок.
— Прошу вас, не сочтите за грубость мое внезапное вторжение, но я вынужден просить вас о помощи. Я жестом указал ему на стул. Мой разум оставался ясным и спокойным, хотя эта истеричная паника раздражала.
— Возьмите себя в руки, Уильямс. Что именно произошло? Он тяжело сглотнул, подался вперед.
-Юная особа. Дочь моего достопочтенного друга. Его семью постигла немыслимая трагедия. Их девочку нашли мертвой в подвале собственного дома. Уильямс нервно оглянулся на закрытую дверь, словно тени в углах могли нас подслушать.
-Говорят, что она спустилась туда за свечами. Якобы оступилась в темноте, не удержалась на крутой лестнице и разбилась- он заговорщически перешел на свистящий шепот. — Но есть веские основания полагать, что все это ложь. У бедняжки были ужасные, просто чудовищные отношения с мачехой. Я боюсь… я почти уверен, что ее убили. Он протянул ко мне дрожащие руки.
-Прошу вас, осмотрите тело. Взгляните на нее своим беспристрастным взглядом. Никому другому в этом городе я бы не доверил подобное. Лишь вам. Прошу вас.
Я молчал несколько секунд, вслушиваясь в тиканье настенных часов. Сквозь густую пелену усталости во мне вдруг шевельнулось странное, холодное предвкушение. Молодая жизнь, оборванная во мраке подвала. Загадка, скрытая под бледной кожей.
-Привезите ее ко мне, Уильямс- ровным голосом ответил я, медленно поднимаясь со стула. -Я подготовлю секционный стол. Везите ее через черный ход. Никто не должен нам мешать.
Тело привезли глубокой ночью, когда больничные коридоры погрузились в мертвенную тишину. Под тусклым светом в препараторской она казалась изваянием из холодного, оплывшего воска. Я откинул грубую простыню. Ей было не больше двадцати. Смерть еще не успела наложить на нее свою уродливую печать разложения, передо мной лежала лишь чистая, застывшая материя, лишенная той нелепой суеты, которую мы называем жизнью. Ее кожа была ослепительно бледной, с легким синеватым отливом трупных пятен, скопившихся на спине. Я начал осмотр, механически фиксируя детали. Ссадины на плечах, кровоподтеки на бедрах. И тут мой взгляд остановился. Ее руки. Они покоились вдоль туловища, безвольные и тяжелые, но в них таилось нечто невыразимо притягательное. Я склонился ближе, чувствуя, как внутри зарождается странный, пульсирующий трепет, заставляющий забыть о холоде морга. Длинные, неестественно утонченные пальцы, совершенные фаланги, бледные лунки ногтей, напоминающие перламутр. Это были руки ангела, высеченные из мрамора. Тонкая паутина посиневших вен лишь подчеркивала их хрупкую, трагическую красоту. В этот миг меня охватило осознания вопиющей несправедливости это совершенство формы, этот триумф геометрии плоти должен быть предан сырой земле, отдан на растерзание слепым червям. Я коснулся ее запястья. Холодное. Твердеющее от rigor mortis. Безупречное. С трудом оторвав взгляд от ее кистей, я вернулся к своей рутине. Скальпель, пила, хруст кости. Я вскрыл черепную коробку с привычной методичностью. Обширная субдуральная гематома, вдавленный перелом затылочной кости. Угол удара, характер повреждений тканей все складывалось в точную картину. Никакого заговора. Никакой злой воли мачехи. Девушка просто оступилась во мраке. Банальная гравитация и каменная ступенька подвала прервали ее существование. Эта истина удручала меня своей банальностью. Смерть не имела ни величия, ни тайны. Она была столь же случайна и бессмысленна, как упавший с дерева лист. Но ее руки… мой взгляд снова и снова возвращался к ним. Они не должны были сгнить. Я должен был спасти хотя бы малую часть этой красоты из всепоглощающей пустоты небытия. Я взял тяжелый хирургический молоток и зубило. Размозжить кисти неопознанного бродяги, умершего вчера от тифа, не составило труда. Превратив его суставы в кровавое месиво, я отсек прекрасные, руки девушки чуть выше лучезапястного сустава. На их место, в длинные рукава ее платья, я аккуратно вшил изуродованные, перебинтованные плотным слоем марли обрубки бродяги. В протоколе вскрытия я уверенным почерком вывел: Обширные посмертные повреждения верхних конечностей, нанесенные подвальными крысами. Во избежание шока для родственников, кисти ампутированы, культи забинтованы. Настоятельно рекомендован закрытый гроб. Никто не задаст вопросов. Скорбь слепа, а запах формалина отпугнет любого любопытного. Обернув свое сокровище в прорезиненную ткань, я покинул морг.
Ночная улица дышала сыростью, но я не чувствовал холода. Я прижимал сверток к груди, ощущая тяжесть мертвой плоти так, словно нес новорожденного младенца. В моем кабинете, в абсолютном одиночестве, я поместил их в стеклянный сосуд, залив кристально чистым раствором формалина. Пальцы слегка раздвинулись в жидкости, словно исполняя беззвучный, вечный аккорд на невидимом рояле. Я сидел в кресле до самого рассвета, не в силах отвести от них завороженного взгляда.
Утром в мой кабинет в больнице ворвался Уильямс. Его глаза воспалились от бессонной ночи.
— Господин Романо-выдохнул он, опираясь о край моего стола. — Скажите мне. Я готов услышать правду. Это яд или удар тяжелым предметом?
Я спокойно посмотрел на него, методично заполняя бумаги. В моей голове все еще плавно покачивались в формалине белые, идеальные пальцы.
-Умерьте свой пыл, Уильямс -мой голос звучал сухо и монотонно.-Никакой драмы. Ваша юная леди стала жертвой собственной неуклюжести. Обширная травма затылочной части черепа, полученная в результате падения с высоты собственного роста на острый край каменной ступени.
-Падения? — Уильямс побледнел, его пухлые губы задрожали. — Нет… этого не может быть! Вы, должно быть, что-то упустили! Она была так грациозна, она не могла просто упасть! Это дело рук ее мачехи, я настаиваю!
-Вы настаиваете на собственных иллюзиях, коллега, — я отложил перо и сцепил пальцы в замок. -Люди до смешного хрупкие. Достаточно одного неверного шага в темноте, чтобы сознание навсегда погасло, оставив после себя лишь кусок остывающего мяса. Тело передано в похоронное бюро. Я предписал закрытый гроб, крысы в их подвале оказались весьма проворными. Уильямс закрыл лицо руками и издал глухой, сдавленный стон, полный отчаянья. Я же смотрел на него с абсолютным равнодушием, думая лишь о том, как скоро смогу вернуться домой.
Время утратило свою форму. Дни ползли вереницей одинаковых в своей обыденности вскрытий. Тишина секционного зала больше не приносила былого покоя. Из неплотно закрытого крана в дальнем углу капала вода, и с каждым днем этот звук менялся. Кап… кап… кап… Сначала это был просто скучный отсчет секунд, но вскоре ритм исказился. Я начал ясно слышать в нем музыку. Мелодичный, навязчивый вальс, который выстукивал прямо внутри моего черепа. Этот звук раздражал меня до скрежета зубов, он словно насмехался, заставляя виски болезненно пульсировать. Очередное тело на цинковом столе. Очередной сгусток бессмысленной плоти. Я вонзил скальпель в грудину с необычной для себя жестокостью, почти с омерзением. Желтый жирный подлесок, дряблые мышцы, асимметричные, уродливые ключицы. Мой взгляд скользил по обнаженным тканям, и внутри закипала глухая, черная ярость. Ничего. Ни единой детали, способной зацепить взгляд. Никакого изящества, никакого проблеска высшего замысла.
Почему они все так уродливы?
-Вы ищете то, чего здесь нет, доктор-раздался ровный голос по ту сторону стола. Я поднял глаза напротив стоял Уильямс. Он методично протирал марлей анатомические щипцы. В нем не было ни следа той суетливой, потной истеричности, что так отталкивала меня. Его лицо было бледным, расслабленным, а взгляд пугающе холодным и проницательным.
— Я ищу хоть каплю смысла в этой скотобойне, Уильямс-ответил я, с силой разводя ребра трупа. -Посмотрите на это убожество. Мы копаемся в ошибках природы.
Уильямс медленно кивнул, передавая мне зажим. Его рука даже не дрогнула.
— Вы мыслите слишком обывательски. Как писал Ницше: Человек это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной. То, что лежит перед нами лишь сырье. Животное, не сумевшее преодолеть свою хрупкую природу. Смерть здесь лишь доказательство несовершенства.
-Сырье-задумчиво эхом отозвался я, принимая инструмент. Капающий кран на фоне выводил сложную, пугающую симфонию. -Значит, долг истинного творца -не оплакивать этот мусор и не пытаться его лечить? А взять в руки резец? Вычленить крупицы совершенства из океана грязи, чтобы создать нечто незыблемое?
-Именно так-губы Уильямса тронула едва заметная полуулыбка. -Медицина лишь оттягивает неизбежное. Но искусство. Искусство способно победить смерть. Создать ангела из осколков человеческого падения. Человек есть нечто, что должно превзойти. Вы ведь уже начали этот путь, не так ли?
Я замер. Холодный пот проступил на моем лбу. Откуда он знает про кисти?-Передайте мне пилу, Уильямс-приказал я, стараясь унять внезапную, предательскую дрожь в голосе. Я протянул руку, ожидая тяжести стальной рукояти. Но мои пальцы сомкнулись на пустоте. Я резко вскинул голову. Никого. По ту сторону секционного стола никого не было. Свет одинокой лампы выхватывал из полумрака лишь пустую кафельную стену и шкаф с препаратами. Я стоял абсолютно один в холодной комнате, по локоть в чужой темной крови, сжимая в руке окровавленный скальпель. Я прислушался, затаив дыхание. Музыки не было. Кран был плотно, наглухо закрыт. Ни единой капли. Абсолютная, звенящая тишина давила на барабанные перепонки с такой силой, что казалось, они вот-вот лопнут. Головокружение, сродни тяжелой морской болезни, подкатило к горлу, заставив меня опереться о край стола. Мои легкие с трудом втягивали спертый воздух морга. Я швырнул инструмент в металлическую раковину, грохот раздался оглушительным набатом. Сорвав с себя перепачканный фартук и даже не смыв кровь с запястий до конца, я шаткой, неверной походкой направился к выходу. Впервые в жизни мне стало по-настоящему страшно оставаться наедине с мертвецами. Мне нужно было домой.
Туман обволакивал меня, пока я брел по мощеным улицам к дому. Он казался живым, липким, забивался в легкие и оседал на пальто влажной тяжестью. Газовые рожки выхватывали из мглы силуэты, но это были не люди. Тени вытягивались, искажались, ползли по кирпичным стенам, словно пауки. В моей голове с ритмичностью парового молота пульсировала боль. Удар. Удар. Как будто кто-то запер внутри моего черепа обезумевшее, бьющееся о кость сердце. Ночь не принесла избавления, лишь бросила меня в лихорадочный, потный бред. Во сне я видел вязкую, тошнотворную мешанину из дряблого мяса и гниющих хрящей, среди которой, словно белые лилии в грязи, сияли идеальные человеческие фрагменты. Они взывали ко мне. Они молили собрать их воедино, спасти от бессмысленного распада. Утром я переступил порог анатомического кабинета совершенно разбитым. Под глазами залегли черные тени, руки мелко дрожали, пока я не спрятал их в карманы халата. В кабинете сидел Уильямс. На нем был строгий черный сюртук, а на рукаве темнела траурная повязка. Вчера он хоронил свою невинную жертву мачехи, ту самую девушку, чьи бледные кисти теперь плавно покачивались в банке на моем столе в кабинете.
-Господин Романо — Уильямс поднял на меня покрасневшие, воспаленные глаза. -Это были тяжелые похороны. Столько скорби… Но вы правы, мы должны продолжать служить живым, изучая мертвых.
Я лишь молча кивнул, проходя в секционный зал. Меня ждал новый материал. Мужчина сорока лет. Причина его появления здесь была столь же комичной, сколь и трагичной. Он был настройщиком башенных часов на фабрике. Вчера днем бронзовая гиря сорвалась с троса и рухнула ему прямо на грудь, превратив грудную клетку и органы в кровавое, раздробленное месиво. Жалкая ирония человек, пытавшийся контролировать время, был раздавлен его механизмом. Я начал осмотр уцелевшей головы. И вдруг мои пальцы замерли. Сквозь спутавшиеся, слипшиеся от пота и крови волосы я увидел уши. Это было поразительно. Ни единого изъяна. Сложная, спиралевидная геометрия хряща, идеальный изгиб завитка, мочка, как прекрасно. Природа создала акустический локатор потрясающей, математической красоты. Я провел по холодной коже большим пальцем, чувствуя, как внутри разгорается уже знакомый, голод. Я не мог позволить земле поглотить это. Воздух в морге внезапно стал ледяным. Запах карболки вытеснил сладковатый, тошнотворный аромат гниющих лилий.
-Вы боитесь своих желаний, доктор. Голос прозвучал не снаружи, а прямо в моем воспаленном мозгу сухой, шелестящий, как старый пергамент. Я медленно повернул голову. В самом темном углу помещения, у шкафа со стеклянными колбами, стояла она. Девушка из подвала. На ней было белое погребальное платье, оно было перепачкано бурой землей. А из длинных кружевных рукавов торчали жалкие, пропитанные сукровицей бинты, скрывающие кровавые культи бродяги. Она не размыкала синих губ, но я слышал каждое слово.
— Что есть красота, Романо? -она сделала шаг вперед, и звук ее шагов слился с капающей водой. Кап. — Жизнь уродлива. Она потеет, испражняется, стареет и боится. Истинная красота абсолютна. Она не нуждается в дыхании.
— Ты… ты плод моего переутомленного рассудка- прошептал я, вцепившись побелевшими пальцами в край металлического стола.
— Посмотрите на эти уши. Они слышали ложь, брань и грохот этого убогого мира. Избавьте их от этого. Очистите их. Срежьте лишнее. Я завороженно перевел взгляд на мертвеца. Моя рука, больше не дрожа, сама потянулась за самым острым скальпелем. Сталь мягко, с тихим шелестом вошла в податливую плоть за правым ухом. Кровь уже не текла лишь густая, темная жидкость медленно проступала по краям идеального, полукруглого разреза. Я работал с ювелирной точностью, отсекая хрящ от височной кости. Затем второе. Завернув два совершенных фрагмента в промасленную бумагу, я спрятал их во внутренний карман, поближе к сердцу. От их холодного прикосновения сквозь ткань головная боль мгновенно отступила. Угол был пуст. Девушка исчезла.
На следующее утро я стоял у того же стола, методично зашивая зияющую пустоту в груди настройщика часов. Уильямс, стоящий рядом с планшетом для протоколов, тяжело вздохнул.
— Какая чудовищная травма. Гиря не только раздавила грудь, но, видимо, отскочив, снесла бедняге обе ушные раковины? Здесь сплошные рваные раны. Уильямс покачал головой, вписывая этот факт в официальное заключение. Он сам придумывал логичные оправдания тому, что не мог постичь.
— Да, Уильямс. Кинетическая энергия падающего металла непредсказуема- ровным, ледяным тоном подтвердил я. Внезапно Уильямс поднял взгляд от бумаг. В его глазах мелькнула тревога.
-Господин Романо… с-с-с-с вами все в порядке? Ваше лицо оно цвета сухого пепла. Может быть, вам стоит взять отпуск? Работа слишком плотно окружила вас.
Я аккуратно затянул последний узел на груди мертвеца и срезал нить ножницами. Затем повернулся к своему коллеге, расправив плечи, и улыбнулся самой мягкой улыбкой.
— Все прекрасно, мой дорогой друг. Уверяю вас. Просто небольшая бессонница из-за смены погоды и влажного воздуха. Мой разум ясен как никогда, а работа приносит мне глубочайшее удовлетворение.
Уильямс, облегченно выдохнул.
-Слава Богу. Вы напугали меня, господин Романо. Он отвернулся, чтобы убрать документы. А я опустил руку в карман халата, кончиками пальцев поглаживая гладкий, холодный изгиб человеческого уха.
***
Уильямс был неумолим. Движимый нелепой, сентиментальной тревогой за мое душевное равновесие, он буквально заставил меня покинуть спасительный сумрак кабинета и отправиться с ним на светский прием к одному из попечителей больницы. Зал сиял огнями, отражающихся в хрустале люстр и бокалах с шампанским. Играла рваная, хаотичная музыка, лишенная всякой гармонии. Я стоял в углу, прижимая к груди холодный бокал, и смотрел на толпу. Меня медленно, но верно затапливало чувство отвращения. Они называли это жизнью. Праздником бытия. Но я, человек, чьи руки ежедневно погружались в истинную суть вещей, видел лишь копошащеюся материю. Женщины в шелковых платьях жеманно смеялись, но я видел, как под слоем дорогой пудры лоснятся от пота их поры. Я смотрел на жующих мужчин на их влажные, блестящие от слюны губы, перемалывающие мертвую плоть животных, чтобы поддержать собственное, ничуть не менее жалкое существование. Под этими фраками и корсетами, за фальшивыми, натянутыми улыбками скрывалась правда, переплетенные кольца кишечника, булькающий желудочный сок раздувающиеся, словно влажные губки, легкие и уродливые, скользкие комки сердец, упрямо гоняющие кровь по венам. Они все были лишь сосудами, полными гнили, временно отсрочившими свой неизбежный распад. И они смели радоваться. Внезапно мой блуждающий, полный презрения взгляд споткнулся.
Он стоял у колонны, молодой человек лет двадцати пяти, с бокалом в тонких пальцах. Его лицо было ничем не примечательным, обыденным, но его глаза.Я сделал шаг вперед, словно загипнотизированный. Это был триумф геометрии, абсолют формы и цвета. Радужка цвета зимнего, расколотого льда, с вкраплениями темного сапфира у самого зрачка. Безупречная симметрия роговицы, чистейшая, лишенная малейшего намека на красную сетку капилляров склера. В этих глазах не было суетливой животной жизни в них стыла пугающая, холодная вечность. Ужас осознания пронзил меня ледяной иглой. Завтра он напьется, и эти идеальные глаза покраснеют. Через десять лет они потускнеют, покроются сетью морщин или помутнеют от катаракты. Время это безжалостный палач. Ждать милости от случая? Надеяться, что на него, упадет кирпич, прежде чем старость возьмет свое? Нет. Случай религия слабых. Творец сам диктует свою волю. Искусство требует не пассивного созерцания, а действия. Я должен был остановить время. Вырезать эту идеальную деталь из картины гниющего мира, пока она не испортилась. Я проследовал за ним, когда он вышел на открытую террасу, чтобы покурить. Густой лондонский туман отрезал нас от шума бального зала. Мы были одни. Он стоял у каменной балюстрады, спиной ко мне, глядя в серую мглу внутреннего двора. Высота около тридцати футов. Внизу острые углы каменной брусчатки и чугунные пики ограды. Я не испытывал ни злобы, ни трепета. Мой разум работал с холодной, кристальной ясностью. У меня не было с собой ни скальпеля, ни яда. Да они были и не нужны. Гравитация самый надежный помощник. Я подошел вплотную. Он даже не успел обернуться, лишь слегка повернул голову, когда мои руки легли на его плечи. Резкое движение. Глухой, влажный удар о камни внизу. Хруст сломанных шейных позвонков прозвучал в тумане сухо, как треск сломавшейся сухой ветки. Он обмяк мгновенно, не издав ни звука. Его сердце все еще сделало несколько рефлекторных ударов, но жизнь уже покинула тело, сохранив глаза в их первозданном, нетронутом виде. Я поправил манжеты, стряхнул невидимую пылинку с лацкана костюма и сделал глубокий вдох, наслаждаясь сырым воздухом. Это было безупречно. Никакой крови на моих руках, никаких следов борьбы. Трагическая случайность на скользком балконе. Юноша перебрал шампанского, у него закружилась голова, и он сорвался вниз. Завтра утром бледный, подавленный Уильямс подпишет бумаги, и тело этого несчастного привезут ко мне в прозекторскую. И тогда, в спокойной тишине моего морга, я законно и неторопливо извлеку эти сапфиры из раздробленного черепа, чтобы подарить им бессмертие. Я вернулся в зал, взял с подноса официанта бокал игристого вина и впервые за весь вечер искренне, тепло улыбнулся Уильямсу, который обеспокоенно искал меня взглядом. С того дня я больше не испытывал ни трепета, ни гнева, лишь стерильное, абсолютное равнодушие ко всему живому. Люди вокруг превратились в бессмысленные тени, а морг в единственный храм, где материя обретала подлинную ценность.

Я начал методично пополнять свою коллекцию. Когда к нам привезли юную прима-балерину, попавшую под копыта жандармских лошадей, я без тени сомнений забрал ее стопы. Эти своды, вылепленные годами боли и дисциплины, были триумфом анатомической геометрии. Затем были ключицы утопленника, гладкие, как речная галька, и белоснежный, безупречный изгиб бедра умершей от чахотки аристократки. Я изымал их с той же холодной отстраненностью, с какой скульптор отсекает от глыбы мрамора лишние куски. Уильямс, конечно, замечал неладное. Но его разум, панически цепляющийся за логику бытия, отказывался смотреть в бездну. Столкнувшись с пропажей стоп, он долго тер потное лицо платком, а затем торопливо вписал в журнал: грубейшая небрежность ночных санитаров при транспортировке. Ткани утилизированы по ошибке. Когда исчезло бедро, он, пряча от меня глаза, бормотал о стремительном, необратимом некрозе, буквально растворяющем плоть под воздействием агрессивной кислотности почвы. Он был слишком напуган самой жизнью, чтобы признать существование абсурда прямо перед собой.
Настал вечер, когда мой шедевр был завершен почти на три четверти. Я запер двери своего кабинета. Плотные бархатные шторы отсекали Лондон с его слякотью и суетой. На дубовом столе, освещенном лишь неровным, дрожащим пламенем десятка свечей, покоился мой ангел. Его руки, ноги и таз уже были сшиты воедино. Воздух густо пропах формалином, миррой и сладковатым запахом стынущего жира. Оставалось самое важное, соединить грудную клетку и брюшную полость. Я взял изогнутую хирургическую иглу, вдел в нее кетгутовую нить и склонился над столом. Вонзая сталь в холодную, податливую кожу чужого живота, я стягивал края разреза. Желтоватая подкожная клетчатка тяжело смыкалась, скрывая под собой пустоту. Мои руки двигались плавно, но внезапно я почувствовал, как плоть под моими пальцами дрогнула. Это не было посмертным спазмом. Кожа на животе трупа начала натягиваться, собираясь в глубокие морщины. Мертвая ткань вдруг обрела вязкую, пластичную жизнь. В мерцающем свете свечей я с первобытным ужасом наблюдал, как на гладкой поверхности эпидермиса проступают очертания. Сначала выпятился хрящ носа, затем прорезались впадины глазниц и наконец, с влажным, чавкающим звуком плоть разошлась, образуя губы. Из разреза на чужом животе на меня смотрело мое собственное лицо. Оно было гротескным, блестящим от сукровицы и формалина, со сплетенными из синих вен веками. Но это был я. Губы из мертвой кожи разомкнулись, обнажив неровный ряд желтых зубов, которых там не могло быть. Голос, вырвавшийся из пустой брюшной полости, был глухим, булькающим, похожим на звук выходящего из легких трупа воздуха, но слова звучали пугающе отчетливо.
-Ты дрожишь, Романо- произнесло лицо. Его глаза, лишенные зрачков, слепо глядели в меня. — Это и есть тот самый трепет? Головокружение от свободы, о котором кричит твоя душа, зависшая над пропастью? Я отшатнулся, выронив иглу. Она со звоном упала на паркет.
— Ты смотришь на меня с отвращением- продолжал булькающий шепот, растягивая мертвые губы в подобии кривой ухмылки. — Но разве я не венец твоей воли? Ты решил преодолеть человека. Ты возомнил, что можешь убить Бога и занять его место у секционного стола. Ты совершил убийство, перешагнув через жалкую, обывательскую мораль. Ты совершил телеологическое отстранение этического, ради высшей цели. Ради абсолютной красоты. Лицо судорожно втянуло в себя воздух, хотя под ним не было легких лишь пустота и гниль.

— Но посмотри на себя- голос стал язвительным, полным едкого презрения. -Ты так отчаянно бежишь от уродства жизни, от гниения, от этой телесности. Ты презираешь толпу, которая потеет и жрет. Но сам-то ты кто? Потрогай свой лоб, Романо. Он покрыт липким, животным потом. Твое сердце стучит от страха, прогоняя грязную кровь по суженным сосудам. Твои кишки сжимаются от ужаса. Ты -такой же кусок потеющего, пульсирующего мяса. Раб своей биологии. Я прижал окровавленные руки к вискам, пытаясь выдавить этот голос из своего черепа, но он лишь становился громче.
— И все же — лицо на животе вдруг смягчилось, приобретая жутковатое выражение всепрощения. -В этом и есть твое величие. Ты парадокс. Жизнь это бессмысленная болезнь материи. Разложение ее единственный финал. Но твой нож, твое убийство это акт чистой воли. Ты отнимаешь жизнь, чтобы даровать форму. Твоя совесть чиста, ибо там, где рождается сверхчеловек, нет места для жалости. Шей, Романо. Сшивай меня. Закончи свой бунт против небытия. Слезы, горячие и соленые, брызнули из моих глаз, смешиваясь с трупным запахом на моих пальцах. Дрожа, задыхаясь от тошноты и экстаза одновременно, я опустился на колени, нашарил на полу хирургическую иглу и, не отрывая взгляда от говорящего куска плоти, сшитого из моей собственной гордыни и чужой смерти, вонзил острие в мертвую кожу прямо над его насмешливым ртом. Граница между моим ночным святилищем и дневной рутиной начала истончаться, пока не превратилась в полупрозрачную мембрану. Я был уверен, что мой разум чист, как никогда прежде. Я считал, что наконец-то прозрел, скинув пелену обывательского восприятия. Но окружающий мир из живых, потеющих тел, отчего-то перестал поспевать за ходом моей мысли.
Все началось с мелочей, которые я, в своей кристальной логике, списывал на крайнюю степень творческого истощения. Стоя перед зеркалом в ординаторской, я вдруг заметил, что мой левый глаз мелко, ритмично дергается. Тик. Словно тот самый капающий кран из секционной переместился под мою кожу. Я попытался пригладить волосы, но пальцы наткнулись на засохшую корку. Темно-бурое пятно на крахмальном воротничке. Кровь? Формалин? Я поднес пальцы к лицу и жадно вдохнул. Запах гниения смешался с ароматом дорогого лавандового мыла, создав сладкий букет, который показался мне божественным нектаром. Я вышел в коридор. Моя походка, некогда чеканная и размеренная, стала порывистой. Я ловил себя на том, что иду на носках, стараясь не спугнуть ту хрупкую, звенящую симфонию, что теперь постоянно играла в моей голове.
— Доктор Романо- окликнул меня голос.
Я резко обернулся. Уильямс. Его рыхлое лицо лоснилось от пота, а в глазах плескался тот самый бессмысленный страх, который вызывал у меня лишь приступы отвращения.
— Доктор, вы… вы в порядке? — Уильямс нервно сглотнул, не решаясь подойти ближе. — От вас пахнет чем-то странным. И вы сегодня забыли надеть перчатки на утреннем вскрытии. Вы голыми руками извлекали печень того портового грузчика!
Я опустил взгляд на свои руки. Под ногтями чернели полумесяцы запекшейся крови. Я аккуратно спрятал руки в карманы брюк, нащупав там холодный, забытый скальпель, и улыбнулся. Улыбка вышла слишком широкой, мышцы лица натянулись до боли в скулах.
— Мой дорогой Уильямс- мой голос прозвучал излишне громко, эхом отскочив от кафельных стен. Перчатки это иллюзия безопасности. Резина отдаляет нас от материи. Как мы можем познать истину плоти, если боимся ее коснуться? Это элементарная эпистемология, коллега! Я здоров. Я невероятно здоров.
Уильямс отшатнулся, его зрачки расширились.
— Вы… вы бормотали себе под нос, пока резали- пролепетал он. — Вы с кем-то разговаривали, Романо. Вы спорили с брюшной полостью мертвеца.
Внутри меня что-то оборвалось. Лицо. Оно снова говорило со мной утром? Я попытался вспомнить, но в памяти зиял провал, заполненный лишь белым шумом. Я должен был сохранить контроль. Я должен был оставаться логичным, рассудительным врачом, иначе эти слепые идиоты запрут меня в клетку до того, как мой ангел откроет глаза.
— Вам показалось, Уильямс- я понизил тон, чеканя каждое слово с точностью. — Я лишь проговаривал вслух этапы аутопсии. Это помогает концентрации. Мой разум, мой разум требует абсолютной сосредоточенности.
Я развернулся и быстро зашагал прочь, но на полпути к кабинету внезапно остановился. Навстречу мне по коридору шла молодая сиделка. Она несла поднос с медикаментами. Ее лицо было румяным, грудь тяжело вздымалась от быстрой ходьбы. Живая. Бессмысленно живая.
Но я смотрел не на нее. Я смотрел на ее ключицы.
Они выступали над вырезом серого платья идеальными, симметричными дугами. Моя рука в кармане мертвой хваткой сжала рукоять скальпеля. Я шагнул ей наперерез. Сиделка вздрогнула и остановилась.
— Доктор Романо? -робко спросила она. Я молчал. Мой взгляд был прикован к яремной ямке на ее шее. Я видел, как пульсирует сонная артерия под тонкой кожей. Я представлял, как легко сталь раздвинет эти ткани, как обнажится жемчужная белизна кости. Это было так просто. Так необходимо.
Она не достойна этих ключиц, Романо. Срежь их. Возьми свое- булькающий шепот лица из моего зазвучал прямо в моем правом ухе, хотя вокруг никого не было.
Я начал медленно доставать скальпель из кармана. Металл тускло блеснул в свете лампы. Сиделка побледнела, отступая на шаг. Поднос в ее руках задрожал, ампулы жалобно зазвенели. Этот звук высокий, стеклянный внезапно прорвался сквозь пелену. Я моргнул. Реальность обрушилась на меня удушливой волной. Что я делаю? Я стою посреди больничного коридора, сжимая скальпель перед испуганной девчонкой.
-Простите- хрипло вырвалось из моего горла. Я судорожно засунул скальпель обратно, едва не порезав собственные пальцы.- Я… я хотел проверить, не затупился ли инструмент. Ужасное качество стали в последнее время. Проходите, дитя мое. Не смею вас задерживать. Я бросился в свой кабинет, захлопнул дверь и привалился к ней спиной, тяжело дыша. Сердце колотилось о ребра, словно загнанный зверь. Я отер лоб дрожащей рукой и подошел к умывальнику, пустив ледяную воду. Я в порядке. Это просто переутомление. Моя великая цель требует колоссальных энергетических затрат, отсюда и эти легкие нервные тики. Я абсолютно нормален. Я контролирую каждый свой шаг. Нужно просто быстрее закончить работу. Закончить и тогда этот невыносимый шум в голове навсегда утихнет. Я умыл лицо, старательно игнорируя тот факт, что вода в раковине почему-то показалась мне густой и красной.
***
Для Уильямса инцидент в больничном коридоре стал тем самым роковым звонком, после которого игнорировать реальность стало невозможно. Терзаемый смутными, гнетущими предчувствиями, какие обычно предшествуют смертельной лихорадке, он стоял перед мрачным фасадом дома Романо. Тяжелая дубовая дверь была приоткрыта черная пасть, приглашающая в недра абсолютного мрака. Уильямс с дрожью толкнул ее. Ржавые петли издали протяжный, болезненный стон. Едва переступив порог, он едва не лишился чувств. Плотные миазмы ударили ему в лицо с физической силой. Это был невыносимый, тошнотворный смрад чудовищный симбиоз едкого формалина, медных нот застоявшейся крови и того душного аромата гниющей плоти, который навсегда въедается в память. Особняк дышал смертью. Он превратился в склеп. Дрожа всем телом, прижимая ко рту надушенный платок, Уильямс медленно двинулся на мерцающий в конце длинного коридора свет канделябров. Оттуда доносился тихий, монотонный голос Романо. Шаг за шагом Уильямс погружался в пучину кошмара, пока не замер на пороге столовой, намертво вцепившись побелевшими пальцами в дверной косяк. Его рассудок пошатнулся, отказываясь осмысливать открывшуюся перед ним дьявольскую фреску.
Во главе длинного обеденного стола, сервированного лучшим фарфором, хрусталем и потемневшим серебром, сидел доктор Романо. Он был абсолютно нагим. Его некогда бледная, аристократичная кожа теперь была в бурых разводах засохшей крови и липкими пятнами желтоватого жира. В мерцающем свете десятков свечей он казался обезумевшим языческим жрецом, совершающим кощунственную мессу. Но весь ужас ситуации мерк перед тем, что находилось напротив него. В гостевом кресле, обтянутом бордовым бархатом, восседал труп. Это был колоссальный, гниющий голем, сшитый из разрозненных фрагментов человеческих тел грубыми, черными нитями. Белоснежные стопы балерины, изящные алебастровые кисти девы, безупречные уши несчастного настройщика все эти украденные сокровища были нелепо и жестоко пришиты к грузной, начавшей разлагаться мужской плоти. Родная голова существа безвольно свисала набок, слепо пялясь в пустоту мутными глазами, но Романо смотрел не на нее.
Его лихорадочный, фанатичный взгляд был прикован к распоротому животу трупа. Кожа там была натянута, сморщена и стянута швами так, что образовывала уродливую маску лица.
— Вы находите этот чай достаточно крепким, мой дорогой друг? — ворковал Романо с пугающей, светской учтивостью, наливая дымящуюся жидкость в изящную фарфоровую чашку перед трупом. — Мы слишком долго были рабами своих желудков, не так ли? Как же прекрасна эта свобода от пищеварения…
С этими словами Романо изящным жестом взял с серебряного подноса кусок сырого, истекающего темной сукровицей мяса. С нежной заботой он потянулся через стол и начал остервенело запихивать скользкий кусок прямо в шов на животе мертвеца. Мясо с глухим, чавкающим звуком проваливалось в пустую брюшную полость, а Романо улыбался, кивая, словно вслушиваясь в одному ему доступный шепот.
-Да-да, вы зрите в самый корень- бормотал голый безумец, аккуратно облизывая окровавленные пальцы. -Жизнь есть лишь болезнь формы. Истинная эстетика рождается в момент абсолютного преодоления плотских нужд. Нервы Уильямса лопнули, как перетянутые струны. Из его груди вырвался крик, пронзительный, звериный вопль первобытного ужаса, который разорвал удушливую тишину особняка. Рука Романо, державшая очередной кусок плоти, замерла в воздухе. Он медленно, с пугающей плавностью повернул голову к дверям. В его глазах не было ни капли раскаяния, ни тени смущения. Лишь холодная, бездонная пустота человека, рассудок которого навсегда покинул берега реальности.
-А, Уильямс- произнес Романо совершенно будничным, размеренным тоном, словно приветствовал коллегу на утреннем обходе. Он слегка склонил голову, прищурив дергающийся левый глаз. — Вы как раз вовремя. Прошу, присаживайтесь. Мы с моим другом как раз начали весьма увлекательный философский диспут о природе преодоления плоти. Нам ужасно не хватает свежего взгляда…