Глава II. Шварценберги. Разнополярные умы запертые в одном месте. (Глава 2)

На одном из городских холмов, за высокими стенами, больше походившими на замок, обитала весьма влиятельная супружеская пара — князь Фердинанд и княгиня Елизавета фон Шварценберг. В городе об этом доме ходили самые причудливые слухи, и виной тому был исключительно его хозяин.
Князь Фердинанд обладал неуёмной, бьющей через край энергией, которую он с маниакальным упорством тратил на одну-единственную страсть — абсолютную военную дисциплину. В его жилах бурлила прусская муштра. Каждый год, едва наступал сезон, замок превращался в филиал полкового лагеря. Фердинанд с азартом заправского фельдмаршала рекрутировал на «военные сборы» собственную прислугу: конюхов, лакеев, поваров и окрестных крестьян.
Главным лозунгом князя было: «Всё должно быть ровно, красиво и чисто!» В погоне за этим идеалом он доходил до полного абсурда. Больше всего горожан поражала его привычка лично разделять с «армией» все тяготы походной жизни. Князь категорически отказывался спать в мягкой постели и ночевал прямо во дворе, в палатке, бок о бок с конюхами и слугами.
На рассвете тишину холма взрывал пронзительный звук трубы. Сонные, спотыкающиеся «солдаты» в спешке натягивали ливреи и строились на плацу. Фердинанд, сияя начищенными пуговицами, лично командовал парадом, и вся эта разношёрстная процессия уныло маршировала вокруг дома. Ночью же, вооружившись фонарём, суровый деспот лично обходил караулы, проверяя, не заснул ли лакей на посту у конюшни.
Особое место в этой комедии занимали женщины. Их Фердинанд во всеуслышание объявлял существами «примитивными и в военном деле бесполезными». Но стоило какой-нибудь горничной или случайной прохожей затормозить у забора и бросить взгляд на его воинство, как князя будто подменяли. Желая произвести неизгладимое впечатление и доказать свою невероятную значимость, Фердинанд выпячивал глаза, надувал грудь колесом и принимался орать приказы так, что закладывало уши во всей округе.
В эти моменты его ждал самый страшный кошмар. Если напуганный конюх путал право и лево, а повар ронял ружьё, Фердинанд впадал в неописуемое неистовство. Он дико бесился и багровел, считая бестолковость своих подчинённых несмываемым позором перед женским полом.
Крестьяне, у которых в самом разгаре были полевые работы, порой пытались воззвать к здравому смыслу господина. Они умоляли отпустить их домой, ведь урожай сам себя не уберёт. Но Фердинанд оставался неумолим, как скала. Урожай мог подождать, а вот курс молодого солдата — никогда! Каждый его рекрут обязан был стать идеально выученным и маршировать с закрытыми глазами. Лишь доведя очередную партию слуг до совершенного изнеможения, он с гордостью распускал команду, чтобы тут же набрать новую.
Княгиня Елизавета, несмотря на высокое положение супруга, испытывала к нему глубочайшую неприязнь. Её сердце принадлежало другому – посланнику королевского двора, графу Филиппу фон Розенбергу, периодически приезжающему в город по делам государственной важности.
Как женщина, она окружила заботой их любовные отношения. Чтобы ничего не мешало их встречам. Договорилась с подругой, и та уступила часть своего дома для тайных встреч Филиппа и Елизаветы. Кроме того, она делала всё для него, и любовник спокойно наслаждался всеми прелестями любви. И графа не тянуло к другим женщинам.
Её стараниями, он думал только о ней, как о единственной, кто понимает его в любовных утехах и знает его потребности. Ответная пылкость при встречах, указывала ей на правильность его выбора приоритетных предпочтений. Она долго радовалась этому в своих воспоминаниях.
В отсутствии графа их связь поддерживалась при помощи почтовых голубей, специально обученных для этой цели. Княгиня Елизавета с нетерпением ждала каждого его визита, находя в этих любовных встречах единственный свет в своей мрачной жизни.
Жизнь Супругов фон Шварценберг превратилась в сложный клубок противоречий, где жестокость и деспотизм мужа контрастировали с утончённой красотой и тайной страстью его жены, а их судьбы переплелись в сложной игре власти, долга и личных чувств.
***
Доктора начали приглашать в качестве наблюдателя, без права голоса в городской Совет. По обыкновению, после каждого заседания в городской Ратуше к доктору Бреннеру выстраивалась целая очередь. Почти все почтенные граждане обращались к нему с самыми разными жалобами на здоровье, и Бреннеру приходилось терпеливо выслушивать каждого, раздавая советы и рецепты.
В этот раз суета наконец улеглась, и залы Ратуши опустели. Остались лишь двое: бургомистр и князь Фердинанд фон Шварценберг. Князь, расправив плечи, задумчиво и даже философски заметил:
— А ведь современная медицина, доктор, пасует перед тонкими человеческими отношениями. Она здесь совершенно бессильна.
Доктору Бреннеру, уставшему за день, больше всего на свете хотелось поскорее уйти домой к ужину. И всё же из вежливости он заставил себя спросить:
— Что именно вы подразумеваете под этими словами, князь?
— Моя жена! — Фердинанд недовольно поморщился. — Она решительно больна этой… как её… женской истерией! Становится просто невыносимой, постоянно устраивает мне бурные скандалы из-за моих совершенно необходимых занятий на плацу. По ночам из её спальни то и дело доносятся плач и заунывные вздохи. А иногда с ней и вовсе творится какое-то чудо: она бродит по темным коридорам замка и блаженно улыбается кому-то невидимому. Мне, признаться, порой даже страшно за неё становится.
Доктор Бреннер понимающе вздохнул и прямо посмотрел на дворянина:
— Господин Фердинанд, давайте смотреть правде в глаза. Ваша неуёмная, бьющая через край энергия и её внезапная истерия — это прямой результат вашего же прохладного, если не сказать ледяного, отношения к собственной супруге.
— Вот ещё глупости! — фыркнул князь, махнув рукой. — Наша кухарка мне, признаться, намного милее. От неё хотя бы шуму меньше, да и накормит всегда сытно и вовремя!
Бреннер на секунду задумался, а затем предложил радикальное, но модное по тем временам средство:
— В таком случае, раз беседы не помогают, требуется небольшое хирургическое вмешательство. Довольно деликатная процедура. Как думаете, согласится ли княгиня на неё?
— Да я её и спрашивать не стану! — отрезал Фердинанд, чьи глаза азартно блеснули при мысли о быстром решении проблемы. — Просто сделайте своё докторское дело. Назовите день и час, когда вас ждать? Всё к вашему визиту будет приготовлено в наилучшем виде.
***
Прошло несколько дней. После таинственной операции Бреннера княгиня Елизавета чувствовала себя слабой и почти не покидала постель. Но под конец недели недомогание отступило, и она, наконец, смогла подняться.
По старой привычке Елизавета подошла к тяжёлому дубовому окну, собираясь, как обычно, свысока поглядеть на утренние «глупости и проделки» своего несносного мужа. Однако стоило ей бросить взгляд во двор, как её мысли внезапно стали путаться. Нахлынувшая волна странного тепла смыла прежние чувства. Вместо привычной, укоренившейся в сердце ненависти к супругу, она вдруг с искренним, завороженным удовольствием принялась рассматривать строй солдат. Как ровно они стоят! С каким восхитительным синхронизмом выполняют повороты и движения!
Елизавета мягко открыла створку окна и присела на кушетку рядом. Снизу доносился звонкий, чёткий и невероятно уверенный голос Фердинанда, отдающий очередную команду. Слушая этот командный бас, княгиня вдруг прижала ладонь к губам. Ей в голову пришла ошеломляющая мысль: «Боже мой, какой же глупой, какой недальновидной дурой я была всё это время!..»
Ведь этот поразительный мужчина, её муж, изо дня в день так отчаянно старается ради всей их семьи. И ради неё, Елизаветы, в первую очередь! Хочет, чтобы всё было ровно, чисто, дисциплинированно. В груди у княгини так сильно, до боли защемило от внезапной тоски и жгучего стыда.
В любую непогоду, в дождь и стужу, её законный муж самоотверженно руководил важным военным делом. А она? Что делала она? Беззаботно забавлялась в секретной постели с этим смазливым королевским посланником… Елизавете стало невыносимо стыдно за своё прошлое.
Весь следующий день княгиня провела в непривычном для неё молчании. В её покоях кипела странная и пугающая прислугу работа. Елизавета вызвала к себе личную модистку и, к полному изумлению портнихи, решительно швырнула на стол ворох своих самых роскошных шёлковых нарядов с кружевами, рюшами и легкомысленными бантами.
— Безжалостно отпорите всё это мещанство, — ледяным тоном приказала княгиня, указывая на оборки. — Воротник сделайте жёстким и высоким, как у офицерского мундира. Ткань стяните строже. И найдите мне в замковой кладовой дюжину крепких металлических пуговиц. Да поживее!
Модистка, бледнея и крестясь, принялась за работу, не смея перечить хозяйке, в чьём взгляде впервые появилось что-то пугающе знакомое — точь-в-точь как у самого князя фон Шварценберга во время строевого смотра.
Вечером того же дня в покои княгини заглянул доктор Бреннер, чтобы проверить её пульс после операции. Елизавета сидела у камина, идеально выпрямив спину, и даже не повернулась к вошедшему.
— Ну как вы себя чувствуете, дорогая княгиня? — ласково спросил доктор, готовя тонизирующую микстуру. — Истерия отступила? Головные боли больше не беспокоят?
Елизавета медленно повернула к нему бледное лицо и совершенно отрешённо произнесла:
— Доктор Бреннер, скажите… Почему у нашего повара во время маршировки левое плечо всегда на два сантиметра выше правого? Это нарушает симметрию строя и выглядит крайне нерадиво. Ему решительно не хватает дисциплины.
Бреннер замер с ложкой в руке, чувствуя, как вдоль хребта пробежал странный холодок. Он поспешно закрыл свой саквояж и, пробормотав что-то о пользе свежего воздуха, поспешил ретироваться, смутно догадываясь, что его хирургический нож задел в бедной женщины гораздо больше, чем планировалось.
А ещё через несколько дней произошло невероятное…
***
Это событие повергло в шок и саму княгиню, и абсолютно всех, кто её знал. Объяснить логически это было невозможно: Елизавета сама добровольно шагнула в жёсткий, угловатый и шумный мир своего супруга.
Рано утром, когда солнце едва коснулось крыш, княгиня появилась во дворе. На ней было строгое тёмно-синее платье, а волосы были стянуты в тугую, безупречно гладкую высокую причёску. Её бледное лицо выражало абсолютную, фанатичную одержимость. Ни слова не говоря, Елизавета решительно подошла к строю и встала в шеренгу между опешившим поваром и застывшим от ужаса конюхом. Она уверенным жестом поправила саблю на боку.
Все обитатели замка, от кухарок до прачек, гурьбой выскочили из дверей, чтобы посмотреть, что будет дальше. Фердинанд сначала вообще не понял, что происходит, посчитав появление жены какой-то нелепой случайностью. Он набрал в грудь побольше воздуха и выкрикнул команду. Завыла труба. К полному изумлению князя, Елизавета по-военному выпрямила спину и чётко, в ногу зашагала вместе со всеми! Фердинанд, тяжело топая сапогами, подбежал к ней и рявкнул прямо в ухо:
— Строй держать!
В его громовом басе в тот момент звучало не столько привычное раздражение, сколько полнейшее, растерянное удивление. Но Елизавету это не смутило. За долгие годы она назубок изучила все его команды. В её глазах больше не было ни капли жалости к себе или страха — только холодная, стальная решимость выполнять всё идеально. С этого самого дня княгиня не пропустила ни одного утреннего построения.
Такой поворот дела окончательно привёл Фердинанда в смятение. Деспотичный хозяин замка совершенно не знал, как реагировать. С одной стороны, суровое мужское эго ликовало: супруга наконец-то осознала его величие и встала под его знамёна! С другой стороны, она оставалась единственной дамой среди его «гвардии». На этой почве в тактической голове князя даже зароились новые масштабные мысли: а не привлечь ли к военным занятиям вообще всех женщин в округе?
Разумеется, старый солдат не доверял жене. Фердинанд был глубоко убеждён, что Елизавета затеяла какое-то изощрённое коварство, просто он пока не раскусил, в чём подвох. Чтобы выявить скрытую угрозу и вывести «шпионку» на чистую воду, он применил тактику внезапных ночных тревог. Князь с грохотом врывался в её спальню посреди ночи и истошно орал:
— Подъём!
Елизавета безропотно, словно заправский рекрут, вскакивала с постели и, к несказанному удивлению и восторгу мужа, безукоризненно выполняла любой приказ. Фердинанд замирал от восхищения, глядя, как лихо и чётко она делает повороты направо и налево прямо в ночной сорочке. Растроганный такой идеальной строевой подготовкой, князь под влиянием чувств даже стал иногда оставаться в её спальне и жить с ней как с настоящей женщиной.
В самый первый день, когда Елизавета маршировала в строю, её сердце наполнилось невиданным чувством единения со всем этим кухонно-конюшенным батальоном. Но особенную гордость и трепет она испытала, когда Фердинанд перед всеми грозно ткнул в неё пальцем, ставя в пример какому-то нерадивому, косолапому солдату. А затем, для острастки, сурово приказал отправить бедолагу на наскоро сколоченную посреди двора гауптвахту.
Однако, самое поразительное происходило в её покоях, когда бурный день заканчивался и замок погружался в ночную тишину. Там, в уютном полумраке, среди тяжёлых бархатных штор и позолоченных безделушек, Елизавета делала то, что ещё неделю назад показалось бы ей сумасшествием.
Вечером, едва переводя дух после изнурительных занятий, пылая уставшим, истомлённым маршировкой телом, она решительно села за секретер. Обмакнув перо в чернила, княгиня быстрыми, твёрдыми взмахами написала письмо королевскому посланнику:
«Господин фон Розенберг! После деликатной операции, столь успешно проведённой доктором Бреннером, я наконец-то обрела истинный душевный покой. Отныне я испытываю священный моральный долг поддерживать во всех военных и домашних делах своего законного мужа. Прошу Вас более не утруждать себя и не писать мне. Ваши письма мне отныне совершенно неинтересны, и я впредь не стану их даже открывать».
Записка была свёрнута, запечатана и привязана к лапке почтового голубя, который тут же взмыл в ночное небо, унося в прошлое её прежнюю романтическую жизнь.
***
Записка улетела. Все последующие дни к окнам княгини один за другим прилетали почтовые голуби. Птицы настойчиво скапливались на подоконнике, шумно хлопая крыльями, но теперь они приносили лишь гневные, полные ярости послания от оскорбленного королевского посланника. Филипп фон Розенберг брызгал чернилами на бумагу, сыпал угрозами всех перевешать и исступленно требовал ответов: «Кто такой этот доктор?! Какая ещё операция?! Твой муж — полный идиот, и ты сама прекрасно это знаешь!»
Однако Елизавету эта истеричная переписка больше совершенно не интересовала. Единственным её желанием было поскорее избавиться от назойливых птиц.
Достав шкатулку, которую она всегда держала запертой, княгиня вытащила старые письма — тонкие, дорогие листы, исписанные некогда любимым почерком, до сих пор хранившие едва уловимый аромат сухих трав и далёких дорог. Рядом легли и новые голубиные записки — короткие, на узких полосках бумаги.
Без единой слезы, без вздохов и прощальных слов, Елизавета принялась методично уничтожать прошлое. Она брала послания одно за другим и хладнокровно рвала — сначала пополам, потом ещё и ещё, пока они не превращались в мелкие безликие клочья. Иногда она подносила к пламени свечи обрывки особо пылких фраз, которые когда-то сама же подчеркивала чернилами. Бумага вспыхивала, съёживалась и чернела, доставляя ей странное, спокойное удовольствие.
Вскоре пропали и голуби. Не сразу, а один за другим: сначала они перестали биться в стекло, а затем и вовсе исчезли из голубятни. Прислуга шепталась, что птиц выловили по личному секретному приказу княгини. Сама же Елизавета больше никогда не смотрела на небо в ожидании знакомой серой точки, кружащей над замковой башней.
***
В один из дней в замок заехал доктор Бреннер, чтобы справиться о здоровье своей необычной пациентки. Увидев медика, Фердинанд едва не задохнулся от восторга. Князь не знал, как и благодарить дорогого гостя: он буквально бегал вокруг Бреннера, ластился, как преданный щенок, и беспрестанно расшаркивался. Всё ведь вышло в точности так, как он мечтал!
Фердинанд с гордостью повёл доктора осматривать свои владения, на каждом шагу провозглашая свой главный жизненный девиз: «Чтобы всё было ровно, красиво и чисто!» Разумеется, исключительно в его собственном, весьма специфическом понимании. Этим наведением порядка князь занимался с утра до вечера, нещадно гоняя несчастную челядь.
В кульминации экскурсии Фердинанд решил продемонстрировать гостю высший пилотаж своего воинства:
— Посмотрите, доктор! Посмотрите, как хорошо идут мои солдаты! — восхищённо воскликнул князь и, выхватив саблю, принялся зычно командовать: — Раз! Раз! Раз, два, три! Это называется «гусиный шаг», дорогой Бреннер! Нога каждого бойца должна подниматься не ниже сорока сантиметров от земли! Слышите, как они синхронно впечатывают шаги? Будто марширует один гигантский человек!
Доктор Бреннер скептически понаблюдал за этой грохочущей процессией, а затем сухо поинтересовался:
— Послушайте, Фердинанд… А это случайно не вы на прошлой неделе развалили новый мост через реку? Говорят, какое-то воинство создало на нём такую жуткую синхронную вибрацию, что бедный мост подпрыгнул, раскачался и рухнул в воду?
— Ну что вы, помилуйте! — нагло соврал Фердинанд, на ходу бежавший рядом со строем и лихо помахивающий саблей. На самом деле они до этого моста в тот день едва-едва не дошли, чудом избежав сокрушительных потерь среди личного состава и случайных прохожих. — Мы до него даже не доходили, доктор, честное слово!
В этот момент взгляд Бреннера упал на середину строя, и брови доктора стремительно поползли вверх от глубочайшего изумления. Там, безупречно задрав ногу на положенные сорок сантиметров, маршировала супруга фон Шварценберга. Доктор Бреннер понял, что с хирургическим вмешательством он, пожалуй, слегка переусердствовал.
Покачав головой, Бреннер с мягкой укоризной сказал:
— Вы знаете, дорогой Фердинанд… Солдаты ваши маршируют отменно. Но мне, признаться, совершенно неприятно видеть среди них Елизавету. Ходить гусиным шагом в одном строю с конюхами и челядью — это совершенно не к лицу княгине! Стройте её дома, в четырёх стенах, если уж вам так не терпится.
Фердинанд тут же внял авторитетному совету и немедленно отменил для жены занятия во дворе.
***
С тех пор уличные марши для Елизаветы прекратились. Вместо этого по вечерам она теперь неотлучно сидела рядом с Фердинандом в его кабинете. Княгиня молча слушала длинные доклады управляющих, по-военному чётко кивала, когда муж в гневе повышал голос на вороватых старост, и сама изредка задавала вопросы — сухие, деловые и бьющие точно в цель. Казалось, будто она занималась управлением огромным хозяйством всю свою жизнь.
— Ты… очень изменилась, — однажды заметил Фердинанд, оторвавшись от счетов и глядя на неё поверх бумаг. В его обычно громовом голосе сейчас не было нежности, скорее в нём сквозила странная, совершенно непривычная для него осторожность. Он её почти боялся.
Елизавета мельком взглянула на супруга, словно на секунду задумавшись, стоит ли открывать ему душу. Наконец её бледные губы разомкнулись:
— Я просто поняла, что время глупых мечтаний прошло, Фердинанд. Теперь есть только долг и порядок.
И в этих словах не было лжи — по крайней мере, той явной лжи, которую принято произносить вслух. Внутри неё, глубоко под сердцем, всё по-прежнему болезненно сжималось от тяжести сделанного выбора. Но Елизавета уже научилась безупречно подавлять свои старые чувства, надёжно укрыв их под слоем ледяной выдержки, которая отныне стала её верной и непробиваемой броней.
***
Однажды ночью Фердинанд, повинуясь многолетней армейской привычке, с грохотом распахнул дверь и ворвался в спальню жены. Уверенно вскинув руку с подсвечником, он, как всегда, зычно заорал на всю комнату:
— Встать!
Елизавета мгновенно соскочила с постели и вытянулась по струнке прямо перед ним.
— Разрешите обратиться! — бодро рапортовала она, несмотря на то, что её только что вырвали из глубокого сна.
Фердинанд в замешательстве замер. Он медленно наклонил подсвечник поближе к её лицу и сам придвинулся, подозрительно прищурившись. Это что ещё такое? Его «солдат» имеет свои собственные мысли?! Это решительно никуда не годилось. Солдат должен быть лишь слепым проводником его великих идей!
— Говори! — насупившись, прошипел князь.
— Во мне живёт Ваш новый солдат! — с безупречной строевой готовностью отчеканила Елизавета.
Муж от неожиданности отпрял от неё так резко, что едва не выронил свечу, и поспешно убрал подсвечник назад. В его тактической голове мгновенно образовалась полнейшая каша. Он никак не мог выстроить эту новость в свой привычный, логический военный ряд — все планы, парады и инструкции в его разуме в секунду перемешались.
Елизавета же, не меняя позы, продолжала:
— Вы ведь сами так страстно хотели собственную непобедимую армию, Фердинанд. Отныне я обязуюсь поставлять для Вас новых солдат. Каждый год.
— Но… это должен быть мальчик! — Фердинанд наконец сумел судорожно собрать в кучу хотя бы часть своих разбежавшихся мыслей.
— Как прикажете! Выполню в наилучшем виде! — без тени сомнения ответила княгиня.
Так Елизавета фон Шварценберг окончательно переродилась. Из хрупкой женщины, некогда мечтавшей о свободе, утончённой романтике и тихом счастье, она превратилась в строгую, собранную и почти беспощадную хозяйку огромного замка. Она стала такой же непреклонной, дисциплинированной и системной, как и её муж, и оттого — ещё более пугающей для всех тех, кто помнил её прежнюю.
***