Глава III Предвестники (Глава 3)

Полуденный зной стоял над полем плотной, дрожащей стеной. Рожь пахла пылью и сладкой гнилью. Крестьянки вязали снопы, движения их были механическими, заученными до автоматизма. Дети, разморённые жарой, сидели в тени куста бузины.
Привычный шум природы и звук инструмента прервал низкий, вибрирующий гул – создавая глухой и монотонный рокот лошадиного топота.
Из-под сени деревьев, из сырой лесной темноты, на опушку вынеслись всадники. Они не остановились по команде, а перестали погонять коней, и тяжёлые животные сами перешли на шаг, поводя мокрыми боками.
Конница двигалась неспешно. Как будто всадники сами не хотели нарушать эту тишину. Лошади ступали ровно, без лишней суеты, и от этого их поступь казалась ещё весомее. Всадники не смотрели вызывающе, не искали виноватых — но и не отводили глаз. Их взгляды пристально скользили по лицам крестьян, как скользит взгляд человека, который привык замечать лишнее. По изношенным рубахам, по детским пальцам, крепко вцепившимся в юбки матерей.
Двадцать шагов. Пятнадцать. Работа на поле замерла.
Крестьяне смотрели снизу. Они видели огромные животы коней, лоснящиеся от пота. Видели сапоги, уходящие в высокие стремена — сапоги из кожи, чёрные и плотные, сливавшиеся с тенью от лошадей.
Поле замерло, будто кто-то одним движением остановил время. Крестьяне стояли, не опуская кос и граблей, словно эти простые орудия вдруг стали щитами. Женщины прижимали к себе детей, и в этом жесте не было ни крика, ни суеты — только тихая, упрямая готовность защищать своё.

***
Вся эта сцена казалась офицерам странно неподвижной, словно кто-то на мгновение остановил время, и теперь они, сидя в сёдлах, смотрели на неё сверху вниз — с высоты лошадиных холок и своего чина.
— Смотри, как замерли, — негромко бросил старший офицер, чуть наклонив голову и поводя взглядом по рядам крестьян. — Будто перед грозой. Даже ребёнок не плачет.
Младший, ещё не успевший притупить в себе остроту первых походов, ответил чуть тише, почти шёпотом:
— Наверное, боятся. Мы ведь для них — как туча на горизонте. Не знаешь, принесём ли дождь, что спасёт посевы, или град, что всё погубит.
Старший офицер усмехнулся краем рта, но в усмешке не было веселья — только усталость от слишком часто повторяющихся мыслей:
— Они всегда боятся. Это правильно. Страх держит порядок лучше любых указов. Но посмотри не на страх, а на руки. Видишь, какие мозолистые? У этого парня с вилами пальцы, будто из дерева — он ими землю гнёт, а не гладит. В них сила, грубая, упрямая. Такая не ломается от окрика.
Младший проследил за его взглядом и тихо кивнул:
— Да… и женщины тоже. Вон та, в синем платке, даже не опустила глаз. Стоит прямо, будто щит держит. Не покорность, а готовность. Как будто она уже решила, что если придётся — будет стоять до конца.
— Вот это и пугает больше всего, — снова отозвался старший, чуть ослабив поводья, чтобы лошадь переступила с ноги на ногу. — Не бунт, а вот эта тихая твёрдость. Она ведь не кричит, не бросается с топором — она просто не сгибается. И от этого становится не по себе.
Младший офицер на секунду задержал взгляд на одной из крестьянок — на её лице не было ни мольбы, ни ненависти, только спокойная, почти каменная сосредоточенность, будто она мысленно пересчитывала, сколько ещё дней продержится семья, если сегодня заберут последнее.
— Знаешь, — тихо проговорил он, отводя глаза, — Мне вдруг подумалось: мы едем, смотрим на них, рассуждаем, а они ведь тоже нас разглядывают. И видят ни патентов, ни чинов, а просто усталых чужаков с железом. И гадают, кто мы такие – проедем мимо или пустим дым по их крышам
Старший офицер помолчал, будто взвешивая эти слова, потом спокойно произнёс:
— Пусть гадают. Пока они думают, кто мы — кара Божья или просто пыль на дороге, они не возьмутся за вилы. А нам сейчас нужно именно это. Пусть думают, что мы решаем их судьбы. Даже если на самом деле мы просто едем дальше, не зная, что будет завтра.
Офицер коротко дёрнул поводья. Кони пошли быстрее, выбивая копытами сухую землю.
Молодой всадник, едущий с края колонны, перевёл взгляд на юную девушку, прижимавшую к груди ребёнка. Тот спал, уронив сизую головку на её плечо, и даже во сне будто цеплялся за материнскую теплоту — крохотная ручка чуть подрагивала, будто боялась потерять опору.
Девушка стояла неподвижно, словно боялась спугнуть эту хрупкую тишину, но молодой всадник видел, как мелко дрожит её тело — не от холода, а от внутреннего напряжения, от той самой неловкой, почти болезненной стыдливости, что накатывает, когда на тебя смотрит чужой человек.
Сквозь ткань платья проступало тёмное пятно — молоко, переполнявшее грудь, стекалось наружу. Всадник скользнул взглядом и невольно сглотнул. Девушка почувствовала этот тяжёлый, липкий взгляд… и только ниже, до самых бровей, натянула платок. Она смотрела на кованый сапог, как на плаху палача.
В её позе было что-то одновременно беззащитное и упрямое: она чуть наклонилась вперёд, будто хотела спрятать ребёнка от его взгляда, и в то же время не отводила глаз, будто пыталась прочесть в лице всадника, несёт ли он беду или просто проезжает мимо.
Её пальцы, крепко обхватившие малыша, с нежностью поглаживали его тельце, и эта мелкая деталь вдруг показалась всаднику важнее любых слов — в ней чувствовалась вся её жалость к ребёнку, если придётся стоять до конца.
Он на мгновение задержал дыхание, будто боялся спугнуть этот миг, и в голове пронеслось сразу несколько мыслей, перебивающих друг друга. Сначала — простая, почти инстинктивная: как она прекрасна даже в грубой, крестьянской одежде.
Потом, он вдруг представил, какая у неё там, под грубой рубахой, белая, не знавшая солнца кожа — нежная, прохладная, хранящая запах свежего льна и материнского молока. Эта мысль обожгла его изнутри, и он тут же попытался отогнать её, но она уже успела оставить след — лёгкий, горячий, как случайная искра.
Их взгляды на мгновение пересеклись — и в её глазах он успел прочесть целую историю: страх, любопытство, усталость, отчаянную попытку держаться прямо. А потом она чуть опустила ресницы, словно прячась, и этот тихий жест отозвался в нём чем-то похожим на сожаление. Он едва заметно кивнул ей, и тронул поводья, чувствуя, как этот короткий, случайный миг навсегда остаётся с ним, словно зарубка на сердце.
— Не отставай, — сухо скомандовал офицер.
Юноша вздрогнул, тронул шпорами бока лошади и отвёл взгляд.

***
Десять шагов.
Крестьяне чуть отошли вглубь поля, не столько из почтения, сколько из осторожности, и офицеры, проезжая мимо, ощущали на себе их взгляды — внимательные, будто каждый из этих людей старался запомнить их лица, чтобы потом, в долгие зимние вечера, рассказывать детям: «А однажды мимо нас проехала целая колонна чёрных всадников… и впереди ехали двое, в блестящих пуговицах и стальных пластинах, и смотрели на нас, невидящими глазами».
Седой крестьянин, державший косу, не шевелился. Он смотрел на всадников прямо, без подобострастия, но и без вызова — так смотрят на грозовую тучу: не спорят, не зовут, просто оценивают, с какой стороны ударит. В его глазах читалось старое, привычное напряжение: «Опять кто-то едет с вестями. И вряд ли хорошими».
Молодая женщина, прижимавшая к себе мальчика, старалась выглядеть спокойной, но пальцы её побелели на ткани. Она не сводила глаз с всадников, будто пыталась угадать по их лицам, можно ли сейчас дышать полной грудью или лучше затаиться. Мальчик, чувствуя её тревогу, не вырывался, только крепче вцепился в юбку и смотрел широко, стараясь ничего не упустить — как смотрят дети на что-то важное, что потом будут вспоминать годами.
Они не обменялись ни словом. Не было ни поклонов, ни угроз, ни вопросов. Только этот долгий, тяжёлый обмен взглядами, в котором каждый пытался прочесть, что несёт другой. Всадники медленно проехали дальше, и поле ещё несколько мгновений оставалось неподвижным, словно не верилось, что опасность просто проехала мимо, не остановившись.
***
Пыль, поднятая копытами, ещё висела над дорогой плотной серой тучей. Силуэты всадников уменьшались, растворяясь в мареве у опушки, пока строгие плащи и чёрные сапоги окончательно не слились с лесной теменью. Тишина, вернувшаяся на поле, оказалась не менее гнетущей самого топота.
Крестьяне долго стояли, глядя им вслед. Никто не спешил снова браться за работу — будто, пока всадники были хоть чуточку видны, нельзя было нарушить эту насторожённую тишину.
Первым заговорил Ганс-рыжий. Он с хрипом выдохнул, утёр грязным рукавом пот со лба и сплюнул на сухую землю.
— Пронесло… Кровью не взяли, и слава Богу. Видали, как младший их зыркал? У меня аж в поджилках похолодело. Думал, сейчас скомандует — и пойдём женщин наших в общую яму складывать.
Старый Клаус, не выпускавший из рук косу, тяжело покачал головой.
— Не к добру. Не бывает, чтоб чужие люди с железом просто так мимо проехали. Железо — оно Божье. Им Господь Каина отметил. А это… это не пронесло.
Рядом с ним молодой парень, теребя край рубахи, тихо отозвался:
— Может, просто дорога им тут была самая прямая…
— Прямая, да не простая, — буркнул седой Клаус, не сводя глаз с опустевшей дороги. — Такие не ездят просто так.
— Да чего ты каркаешь, старый? — огрызнулся Ганс, но голос его дрогнул. — Постояли и уехали. В лес подались, к своим. У них там, поди, жратва стынет.
— В лес, — эхом повторил седой. Он поднял узловатый палец и ткнул им в сторону темной стены деревьев, из которых только что выехал отряд. — Гляди, Рыжий. Куда они поехали? По дороге? По просеке? Нет. Они прямо через орешник ломанулись. Там же коням брюхо в клочья порвёт. А им хоть бы хны. Ехали — а стука не было. Слышал? Только ветер по металлу прошёл. Будто тени по полю проплыли.
Ганс открыл, было, рот, чтобы посмеяться над суевериями друга, но смех застрял в горле. Он вдруг понял, что Клаус прав. Ему показалось, чёткие очертания были только у первых двух всадников в первых рядах, остальные размыты.
— И старший их… — Клаус понизил голос до сиплого шёпота, и остальные женщины невольно шагнули ближе, чтобы расслышать. — У него на лице кожи не было. Кость одна, жёлтая. Как у черепа. И смотрит не глазами, а дырами. Я когда мальцом был, мать нам про Дикую Охоту сказывала. Вот они и проехали. Только кони у них живые, потные, а сами — нет.
— Брось, Клаус, — вступила Марта, жена Ганса. Она прижимала к себе трёхлетнюю дочь, но та не плакала, а только мелко, беззвучно тряслась. — Какая Охота? Наёмники это. Из-за Рейна. Им платит кто, они и едут.
Женщины переглянулись, и в этом взгляде мелькнуло то самое, что всегда появляется, когда люди ищут объяснение страху: не просто ждать беды, а уже знать, откуда она придёт. Дети жались к матерям, будто чувствовали, что сейчас взрослые говорят не о чём-то далёком, а о том, что может прийти прямо к их порогу.
— И ехали как на параде, — поддакнул Ганс. — Наёмники в затылок друг другу так не скачут,
Клаус медленно кивнул. Его глаза, минуту назад тусклые, вдруг лихорадочно заблестели:
— Вот и я говорю, Рыжий. Не к добру это. Когда Господни псы и Дьявольские отродья по одной меже, да ещё и в затылок друг другу — жатва будет такой, что костей не соберёшь. Саранча пойдёт. Или моровая язва. Нам знак был.
И тут одна из крестьянок — невысокая, с тёмными, туго заплетёнными косами, — вдруг тихо, но так, что услышали все, сказала:.
— А я вчера… я вчера ведьму у старого ручья видела. Где тропа на мельницу. Стоит в воде по щиколотку и шепчет. Наверное, это она накликала.

Все невольно повернулись к ней. Даже седой Клаус нахмурился, будто хотел сказать «не болтай», но удержался — слишком уж серьёзным был её голос.
— Как есть ведьма, — повторила девчонка, не отводя взгляда. — Платок чёрный, глаза тёмные. Прошла мимо, не обернулась даже, а у меня кожа на затылке пупырышками пошла. И тишина после неё сделалась такая… глухая. Будто птицы все разом передохли.
— Да полно тебе, Эльза, — неуверенно буркнула одна из баб, оглядываясь на тёмный лес. — Мало кто по лесу ходит…
— Ходят, да не так, — упрямо отрезала та. — А теперь вот эти всадники. Мертвяки кованые. Одно к одному вяжется.
Клаус медленно опустил пятку косы на землю.
— Если и правда ведьма, — сухо проговорил старик, — то молитесь, чтоб она была самой малой нашей бедой. От ведьмы хоть чеснок помогает. От солдат — ничего. Ну! Чего встали? Дотемна полполя осталось!
Постепенно голоса стали тише, и люди, будто по негласной команде, нехотя потянулись к своим рядам. Косы снова заскользили по траве, грабли зашуршали по земле, но движения были уже не такими привычными — в них чувствовалась торопливость, желание успеть до того, как случится что-то, о чём пока можно только догадываться.
Поле снова наполнилось звуками труда, но тишина, оставленная всадниками, ещё долго висела над ним — тяжёлая, густая, будто предвестник перемен. Крестьяне снова взялись за работу — будто хотели доказать и себе, и невидимому наблюдателю, что их жизнь не останавливается ни перед кем.
***
Солнце село за лес быстро, словно кто-то задул свечу. Сумерки в этот вечер стали густо-лиловыми, тяжёлыми.
Крестьяне вернулись в деревню, когда на западе ещё дотлевала багровая полоса. Никто не пел, как бывало в хорошую пору. Шли молча, тяжело переставляя ноги. Пыль, поднятая ступнями ног, пахла остывающей землёй и потом.
Мужчины вели лошадей. Женщины шли следом, таща корзины с остатками обеда, узлы с тряпьём, глиняные крынки, которые утром выносили к колодцу. Дети бежали рядом, уже не шутя и не смеясь, а стараясь держаться поближе к матерям, будто вечер сам по себе делал мир темнее и опаснее. Одна женщина, неся на плече тяжёлый мешок, на секунду остановилась, прислушалась к лесу — и тут же одёрнула себя, будто стыдясь собственной тревоги.
Во дворах закипела привычная, вечерняя работа. Она была громкой, суетливой, и эта суета была лекарством — она не давала голове снова провалиться в дневную тишину.
Ганс тяжело сполз с телеги. Спина не разгибалась. Он подошёл к своей пегой кобыле. Распрягая её, он не смотрел на ремни — его пальцы сами знали, где узел. Он смотрел на морду лошади. У ноздрей кобыла была в белой пене, но глаза её, большие, фиолетовые в сумерках, были сухими. Она не дрожала. Ганс помнил, как утром гладил кобылу по шее, чувствуя под рукой живое тепло. Сейчас шея лошади была ледяной.
— Пей, — хрипло сказал Ганс, подводя её к колоде. Кобыла ткнулась мягкими губами в воду и тут же отдёрнула голову. Вода в колоде пошла мелкой, противоестественной рябью, хотя ветра не было.— Ну, родимая, отдохни. Сегодня ты меня больше не подведёшь.
Лошади шумно втягивали воздух, тянулись к воде, пили жадно, с передышками. Потом их завели в стойла, накидали свежей соломы, проверили копыта — не зацепил ли камень, не натёрло ли упряжью.
Рядом Марта и Эльза, подоткнув подолы, таскали в дом узлы с бельём, которое не успели досушить днём. Они двигались быстро, почти бегом, сгибаясь под тяжестью мокрой ткани.
— Левую руку выше, дура, петли порвёшь! — прикрикнула Марта на Эльзу, но глаза её при этом смотрели не на узлы, а на тёмную кромку леса.
Дети, предоставленные сами себе, копошились в пыли, но играли в странные игры. Сын мясника, бледный до синевы, сидел у стены хлева и методично, один за другим, ломал сухие куриные перья, которые выщипал из дырявой перины. Он ломал их с тем же сухим треском, с которым днём всадники ехали по его снам. Младшая дочь Ганса сидела на крыльце и пыталась накормить щепку. Она подносила её ко рту, разевала свой, а потом делала вид, что жуёт.
Когда последние снопы были убраны в амбар, а скотина загнана в хлева, деревня начала дышать. Захлопали двери. Зазвенели рукомойники. Семьи расселись за выскобленными добела столами. Ели молча, давясь густой гороховой похлёбкой с луком и чёрным хлебом. Марта сидела прямая, как палка, не прикасаясь к своей миске, пока не убедилась, что все четверо детей съели по две ложки. Ночная тишина медленно обступала дома, и сквозь потрескивание печного огня каждому чудился далёкий рокот копыт.
В духоту двери изб держали настежь, и жизнь соседей текла на виду. Тяжёлый, липкий воздух разносил голоса через узкий переулок.
Первым тишину за столом нарушил старый Клаус. Он опустил седую голову над миской и глухо обронил:
— Тяжёлый день. А на душе ещё тяжелее.
— Это из-за мертвяков тех? — шёпотом отозвалась из темноты соседнего порога батрачка Эльза. Она прижимала к себе притихшего сына.
— А ты думала, они просто так пылили? — хмуро бросил Клаус-младший, кроша хлеб в похлёбку. — Ехали ровно, без звука, будто не люди, а тени господские. И смотрели на нас… как на брёвна, из которых скоро костёр сложат.
Из окна напротив высунулся Ганс-Рыжий. Он утёр рукавом усы, блестящие от жира, и зло сплюнул под стену:
— Слышали, как кони их стояли? Ни ржания, ни вздоха. Мы для них — как дикое зверьё в яме. Оценивали, сколько с нас шкур спустить можно.
— У молодого их кадык ходуном ходил, — подал голос парень из дальнего конца двора. — А глаза не моргали, уставился на девку нашу, будто верёвкой шею перетянул. Господни псы… Я думал, он сейчас за волосы её с младенцем в рожь утащит.
— А земля? — подала голос Марта, не поднимая глаз от миски. — Земля под ними не стонала, Ганс. Лошадищи огромные, пуд железа на каждом всаднике, а трава под копытами даже не примялась. Почернела только. Завтра пойдёте смотреть — там прах один остался.
***
Эльза отложила ложку и задумчиво провела пальцем по щербатому краю чашки. За столом все притихли.
— Я ведь оттого про бабу у ручья вспомнила… — Эльза понизила голос до шёпота. — Лины-вдовы третий день дома нет. Муж её, Бенедикт, ещё на день Пресвятой Девы Марии на лесозаготовках сгинул, она одна с тремя девками осталась. Крутилась как могла, а в прошлый четверг села на порог и завыла от тоски. И тут из леса старуха выходит. Горбатая, в чёрном платке, а голос — сладкий, будто патока. Стала Лину по голове гладить, приговаривать: «Бедная ты, терпеливая, а доля твоя горькая. Это оттого, что проклял тебя кто-то. Пойдём со мной в чащу, я тебе корень покажу, от которого во рту сладко – сладко станет, а на сердце легко».
Эльза сжала кулаки, оглядываясь на открытую дверь.
— И Лина пошла. Девки видели, как она за старухой в ельник побрела — покорно, будто корова на верёвке, глаза пустые, стеклянные. И вот третий день ни слуху, ни духу. Соседи до мельницы ходили, кричали — только вороньё в ответ. А вчера я у ручья ту самую чёрную старуху и переняла. Стоит в воде по щиколотку и шепчет, шепчет… Оморочила она Лину. Увела в болото и прикопала. А теперь вокруг деревни кружит, беду кличет. Оттого и всадники мёртвые сегодня по меже прошли.
Старый Клаус тяжело отодвинул табурет, поднялся и подошёл к окну, вглядываясь в густеющую темень.
— Завтра надо будет парней собрать, в ельник с вилами сходить, — хмуро пробормотал старик. — И Лининым девкам похлёбки отнести, пока с голоду не передохли. Железо на порог положите, бабы. Окна заприте. Не к добру эта ночь.
Марта слушала Эльзу, судорожно комкая в кулаке край фартука. Когда та умолкла, Марта подалась через стол, и голос её сорвался на сиплый шёпот:
— И я… я тоже её видела, кума. Мы вчера с Гретхен за полночь скотину запирали, вышли на переулок — темно, ставни скрипят. И вдруг слышим — хохот. Сухой такой, будто кости в мешке трясутся. Глянули к плетню, а там Вилли, брат её полоумный, навоз топчет и пляшет. Один в потёмках кружится, руками машет, кланяется пустоте, будто знатную графскую девку за ручку держит.
Ганс молча пододвинул к жене кружку с сывороткой. Марта глотнула, вытирая губы тыльной стороной ладони:
— Мы к нему, у меня аж сердце в зубах заколотилось. «Вилли, — кричу, — опомнись! С кем ты тут скачешь?» А он повернулся, глаза стеклянные, белые в темноте, и скалится: «Да ты глянь, Марта, какая невеста у меня нарядная! В шёлке вся, в парче, сейчас мы с ней кругаля дадим…» Гретхен его за один рукав схватила, я за другой. Потащили к сеням. Он не дрался, обмяк весь, только скулил, что невесту обидели, спать уложили.
Марта перекрестилась на потемневший угол с образами.
— И только мы его в сени впихнули, Вилли как заорёт, будто его кипятком обварили. Мы обернулись к плетню — а там она. Старуха чужая. Волосы седые лезут из-под тряпки, рожа серая. Фыркнула на нас, как кошка дохлая, и в лопухи ушла. Сгинула, будто и не было. Омарочила она парня. Беса в него подсадила. Теперь Вилли в горячке лежит, зубами кровать грызёт.
Ганс тяжело опустил кулак на выскобленные доски стола.
— Ведьма, — выдохнул он сквозь зубы. — Точно говорю, её рук дело. Накликала-таки всадников.
Марта только молча закивала, прижимая ладони к груди. В избах напротив одна за другой гасли лучины, погружая деревню в глухую, душную темноту.
— С той ночи Вилли будто подменили, — Марта судорожно сглотнула. — Молчит, в угол уставился. Спросишь его — только плечами жмёт. «Сон, — говорит, — дурной снился».
Вдруг с улицы, из густеющей темноты, донёсся детский испуганный крик:
— Крыса! Огромная! В хлев побежала!
Ганс мгновенно перехватил нож, которым резал хлеб, и рванулся к порогу. Соседские мужики тоже высунулись из окон. В тусклом свете угасающей зари по меже между грядками действительно серой тенью метнулась жирная крыса. Она замерла у плетня Клауса, приподняв морду, поводя носом в душном воздухе, а затем сиганула в заросли лопухов у колодца.
Марта истово перекрестилась, втиснув младшего ребёнка себе между колен. Ганс хмуро сплюнул, не выпуская ножа.
Старый Клаус проводил тёмное место в лопухах долгим, тяжёлым взглядом и негромко, так, что услышал весь переулок, произнёс:
— Не к добру… Старики сказывали, в древние времена крыс у нас столько не водилось. Попёрли они, когда первая чёрная смерть на Рейн пришла. Будто сама чума их из норы выжила, чтоб они тварями по нашим домам бесновались. Животина чует, что земля гнить начинает. Запирайте двери, ложитесь. Нечистая ночь.
Захлопали тяжёлые дубовые засовы. Деревня окончательно погрузилась в темноту. Даже ветер утих, и над затихшими избами повисла глухая, предвещающая грозу тишина.
Марта не унималась, судорожно перебирая пальцами:
— Не одна я её видела, кума! У мельницы старуха шептала, у оврага тень без ног шла. А у старого колодца бабы божились, что слышали, как из темноты их по именам зовут.
— Чума всегда за железом ходит, — глухо поддакнула Эльза. — Сначала солдаты, потом крысы, потом она.
— Тьфу! — старый Клаус зло сплюнул под стол, зыркнув на притихших детей. — Мало ли что в потёмках привидится. День тяжёлый, глаза врут. Замолчите бабы, не ровен час… А впрочем, не там вы ведьму ищете. Пока вы в поле спины гнули, у нас в деревне другие гости объявились. Двое студентов из города притащились. В трактире у толстого Юргена на ночь встали.
Все за столом разом повернулись к старику. Ганс нахмурился:
— Студенты? Откуда?
— Черти их знают. Молодые, в черных плащах, при сумках кожаных. Один всё выпытывал, как покороче к старой часовне пройти, а второй пером в книжицу всё что-то записывал, аккуратно так. И знаете, что тошно? Не боятся они ни черта. Я им говорю: мол, у нас тут наёмники только что проехали, место лихое, уносите ноги. А они переглянулись и заржали. Тот, что повыше, сухой такой, говорит: «Солдаты, дед, — это просто мясо в кирасах. От них только вонь да крик. Настоящая сила — она тихая». И смотрит на меня, как лекарь на требуху собачью. Холодно так смотрит, без жалости. На убой нас будто мерил.
За столом стало так тихо, что слышно было, как чадит лучина.
— Может, они по торговым делам? — тихо пискнула Марта. — Переночуют и уедут…
— Уедут, — хмуро буркнул Клаус-младший. — Только после таких городских умников всегда что-то остаётся. То налог новый, то хворь.
Старик больше не спорил. Мужчины молча поднялись со скамей, проверили тяжёлые дубовые запоры на дверях и заколотили ставни. Женщины торопливо загасили лучины. Деревня погрузилась в глухую, душную темноту. Старухи в углах мелко крестились и шептали молитвы — не столько для Бога, сколько для себя, чтобы заглушить липкий ночной страх. А за стенами домов, в лопухах у колодца, уже начиналось шевеление.
***
В доме все уснули. Последними в кровати угомонились Клаус с Мартой, стараясь неслышно растрачивать свои силы, чтобы не разбудить детей. Они так и замерли в объятиях. Старый Клаус дождался, пока все засопят, встал с постели. Он не находил себе места, душа болела и ныла. Всадники и ведьма были. Не хватало лишь одного звена – чумы. Старик чувствовал: она близко, вот-вот должна появиться. И надо предотвратить эту беду от всей семьи. Уничтожить её в зародыше или увести в сторону.
Объявившаяся ведьма – предвестник чумы, это не те несчастные женщины, которых дураки сжигали на кострах. Те были лишь жертвами людского всеобщего страха перед всемогущей болезнью, бессилия лекарей, суеверий и паники. Настоящие же ведьмы оставляют после себя такие жуткие следы, перед которыми обнаруженный в супе чужой ноготь показался бы детской шалостью. И эту беду нужно было увести от дома любой ценой.
Пол предательски скрипел под ногами, пришлось выйти наружу. Старый Клаус осмотрелся, но ночная тьма надёжно скрывала двор. Некоторое время он постоял неподвижно, весь превратившись в слух. Ничего подозрительного не происходило. И он направился к колодцу.
***