Глава V. Корабль дураков (Глава 5)

Что представлял из себя городской Магистрат? О! В него входили представители самых влиятельных семей города: герцоги, представители богатых бюргерских семей, богатые землевладельцы, купцы и главы крупных цехов, представители церкви. Казначей Дункель. Сам начальник стражи Мартин Фельдер. Количество присутствующих на заседании варьировалось от значимости решаемого вопроса.
Причём, там присутствовали и женщины. И в этом бургомистр был большой демократ, так как он пробовал решать вопросы и без них. Но, потом ему приходилось их изменять, из-за несогласия дам. Бургомистр и решил, а почему бы им самим не присутствовать на заседаниях? Чтобы потом не корректировать свои приказы?
Вот и сегодня должен был решаться больной вопрос о пиве. В ратуше сидело несколько дам, обожавших присутствовать на заседаниях. Быть в курсе всех городских событий. Несколько богатых трактирщиков, городской глава — бургомистр, его помощники. Все ждали ректора университета.
— Господин бургомистр! – обратилась одна из скучающих дам. – А почему бы Вам не привлечь нового декана медицины в наш круг?
— Да, — подхватила вторая, обрадованная появившейся теме – Доктор так хорошо лечит. Он очень образован. Я поражаюсь его мыслям, заслушиваюсь его, когда он говорит. Почему бы его не позвать?
В это время в зал вошёл ректор университета. Бургомистр обратился к нему.
— Господин ректор, можем ли мы пригласить нового декана на наши заседания?
— О! Господин бургомистр! Он как раз сидит в моей карете, я сейчас его позову.
Казначей Дункель внимательно смотрел за появлением человека, о котором все говорят. Новое лицо всегда вызывает повышенный интерес. И от того, как он себя поведёт в первые дни, зависит не только мнение о нём, но и его дальнейшая судьба в обществе.
— Милый доктор! Мы пригласили Вас, как светилу медицины, чтобы знать Ваше мнение по некоторым вопросам. Сегодня мы решаем вопрос по пиву. Дело в том, что студенческие землячества требуют бесплатного пива не только в университетском районе, но и по всему городу. У города нет денег, покрыть расходы на пиво. Как этот вопрос решался в Праге? Может быть, у Вас есть собственные мысли по этому поводу?
— Я всегда считал – разглядывая зал Ратуши вокруг себя, отвечал доктор – Два противоречивых мнения надо складывать, а не противопоставлять их друг другу. Мы должны использовать взаимный интерес, не делиться на враждебные лагеря. В этом наша сила. Пусть весь негатив достанется тем, кто вне этих великолепных стен.
Небольшое перешёптывание прокатилось среди участников заседания.
— Что же касается самого пива, предлагаю: надо ввести новый сорт под названием «Студенческое». Продавать этот сорт пива разбавленным. Для студентов же сделать бесплатным.
— Позвольте, доктор. А где же я найду на всё это деньги? Городская казна пуста!
— Увеличьте налоги.
— Жители города и так несут непомерные расходы на налоги.
— Фу-у… как это у Вас звучит грубо. Увеличение налогов надо подавать как благо, для самих же горожан. Главное, делать правильный акцент. К примеру, почти все выкидывают сгоревшие свечи на улицы. Кучи свечных огарков валяются где не попадя. Горожане сами против этого. Их надо собирать, приводить улицы в порядок. Вот и введите сбор на утилизацию огарков. Все воспримут это как правильное решение. Чистота улиц важна для всех. А вам, дополнительные сборы налогов.
— Браво, доктор! Браво! – восхищённо воскликнула одна из дам.
А все остальные оживились от правильного предложения доктора. Снимающего все противоречия между университетом и городскими властями, трактирщиками и студентами.
Дункель впервые видел доктора вживую, и с интересом присматривался к Генриху Бреннеру. Лилит не зря рекомендовала этого авантюриста в помощь, по расширению финансовых возможностей. Вот только он несколько жестковат на вкус. Но, переварить его можно, как время настанет. Пока их интересы совпадали.
— Хорошо, доктор. А вот скажите, поговаривают, в некоторых дальних деревнях начался мор, — начал Дункель, продолжая смотреть на реакцию Доктора. – Это может привести к закрытию городских ворот. Что неизбежно скажется на торговле и состоянию городской казны. Что мы здесь можем предпринять в случае карантина?
Доктор несомненно понял намёк Дункеля на него самого, а не ты ли приложил к этому руки? Мне это не нравится, и будь любезен компенсировать мои расходы.
— Мой дорогой камерарий*! Ваши опасения абсолютно напрасны – ответным ходом Доктор пытался тут же сгладить и принизить опасную тему. – Это сезонные болезни. Я уже о них наслышан. Как правило, они возникают при влажной и холодной погоде. Но, конечно, доходы казны города надо увеличивать. Предлагаю, например, установить сбор на окна, или на дым из печных труб.
Доктор Генрих Бреннер сидел в напряжении, наблюдая за лицами. Он знал то, о чём не принято говорить вслух: чума уже здесь. Но, все упорно не верили в неё, делая вид – обычная жизнь продолжается.
Бургомистр Фольмер выжидательно смотрел на присутствующих, поправляя тяжёлую золотую цепь на груди.
Супруги фон Шварценберг, и другие аристократы не сидели за общим столом ратсгеров**. Они располагались в глубоких креслах в зале чуть поодаль от общего стола. Фердинанд фон Шварценберг, сидевший по правую руку от супруги, порывисто подался вперёд.
В обычные дни он сразу полез бы в драку или разразился громогласной тирадой, но здесь, в Ратуше, его прямолинейные военные суждения всегда вызывали лишь снисходительные ухмылки ратсгеров.
Фердинанд вовремя поймал на себе скептический взгляд казначея Дункеля и осёкся. Поняв, что кавалерийским наскоком Магистрат не взять, он едва заметно коснулся локтя своей супруги и выразительно кивнул ей.
Елизавета фон Шварценберг приняла этот знак с абсолютным спокойствием. Былое презрение к мужу давно испарилось — теперь они действовали как единое целое. Приказ будет выполнен. Она расправила складки своего роскошного бархатного платья, гордо выпрямилась, и шуршание вееров притихших аристократок тут же прекратилось.
— Господин бургомистр, я абсолютно согласна с доктором Бреннером— её чистый, холодный голос заставил секретаря поднять голову от пергамента. — Прямое повышение пошлин на хлеб и дым вызовет лишь бунт черни. Действовать нужно тоньше, обратив взор на те сферы, которые доселе преступно оставались без нашего контроля. Я говорю о небесах над нашим городом.
Она горделиво выпрямила спину в кресле. В её глазах блеснул тот самый хозяйственный огонёк, которым обычно оценивают породистую лошадь или выгодную сделку на ткани. Этим взглядом она смотрела на присутствующих.
— Я говорю о почтовых голубях, — продолжила Елизавета фон Шварценберг, её голос прозвенел, как туго натянутая струна. — Посмотрите в окно. Что мы видим? Серые, бурые, рябые, цвета дорожной грязи… Они летают туда-сюда. Кто их посылает? О чем они пишут? Мы не знаем. Это сеть беззакония. Птицы переносят вести, минуя цензуру. Это летучая чернильница, из которой льётся любая крамола. Любой подмастерье, любая прачка могут привязать к лапке грязной, немытой птицы записку, и она долетит до соседнего города быстрее, чем официальный курьер магистрата на кляче, которую мы купили на распродаже! Это подрывает саму суть почтовой пошлины!
Елизавета встала. Теперь она не просто говорила, она вещала. Ратсгеры переглянулись. Представитель духовенства удивлённо вскинул брови.
— Мы обязаны навести порядок. Во-первых, всех голубей в черте города необходимо строго разделить на благонадёжных и сомнительных, «своих» и «чужих». — продолжала Елизавета, теперь в её глазах блеснул опасный огонь. — Законными и благонадёжными признаются птицы исключительно белого цвета.
Белое — это цвет чистоты, невинности. Каждый владелец белого голубя обязан зарегистрировать его в канцелярии и уплачивать в казну ежемесячный пошлинный сбор за право пользования воздушным пространством города. Отныне право носить почту имеют только голуби белого цвета.
Она сделала паузу, обводя взглядом собравшихся в зале. Казначей Дункель замер с пером в руке, стремительно подсчитывая в уме возможную прибыль.
— Что же касается голубей иных расцветок — серых, пёстрых, чёрных, — Елизавета жёстко улыбнулась, — То они объявляются незаконными, несанкционированными и подлежат немедленному истреблению городскими егерями. Владельцы же таких птиц будут облагаться сокрушительным штрафом за содержание нелицензированных пернатых. Таким образом, мы не только пополним казну, но и очистим наш благословенный город от чуждых элементов.
Елизавета победоносно взглянула на мужа, и Фердинанд довольно закивал, гордый её изощрённым умом. Это же надо так уметь сказать о каких-то голубях. Пара аристократок на задней скамье согласно зашептались, обмахиваясь веерами.
Бургомистр Фольмер нахмурился: — Но, Елизавета, белый голубь — это редкость. И они дороги. У нас вся городская почта встанет.
— Она не встанет, — сладко улыбнулась Елизавета. — Она начнёт приносить доход. Мы учредим «Гильдию Белых Вестников». Любой желающий отправить письмо должен купить лицензию на птицу. Лицензия стоит десять талеров. Сама птица — двадцать. И ежегодный налог на чистоту оперения.
— А если у прачки нет двадцати талеров? — подал голос доктор Бреннер, с нескрываемым интересом наблюдая за баронессой. — Её любовник в соседнем княжестве так и не узнает, что у неё родился сын.
Скрытно намекая об интрижках самой фон Шварценберг. На что она отреагировала быстрым злым взглядом.
— Вот и славно, — кивнула Елизавета, держа себя в руках. — Меньше бастардов* — меньше претендентов на подаяние. Если у тебя нет денег на белую птицу, значит, твои мысли недостаточно чисты для общества. Пиши письма, которые не требуют крыльев. Встречайтесь в подворотнях, как делали ваши отцы.
— А что делать с… остальными? — хрипло ещё раз переспросил пробст Адальберт, которому идея тотальной чистоты пришлась по душе.
— Уничтожать, — без тени сомнения произнесла баронесса. — Считать их перелётной заразой. Любой рябой, серый или, не дай бог, сизый голубь, замеченный в черте города, объявляется вне закона. Мы очистим небо. Мы сделаем его снова прозрачным.
— Это… это гениально, — выдохнул казначей Дункель, и в глазах его отразились столбцы грядущего гроссбуха. — Это же… налог на саму возможность передать слово! Мы будем брать деньги за то, чего даже не видим!
— Именно, — Елизавета торжествующе посмотрела на мужа.
Бургомистр Отто Фольмер медленно поднялся. Он подошёл к окну и посмотрел на серую, суетливую стаю, облепившую крышу собора.
— Дункель, — тихо сказал он. — Пишите указ. «О чистоте небесных путей и богоугодном истреблении пернатых смутьянов». Доктор, вы гений. А вы, баронесса… вы просто спасли мою казну.
Фердинанд фон Шварценберг смотрел на свою супругу с таким обожанием, словно она только что лично взяла штурмом вражескую крепость, потеряв лишь одну туфельку.
*камерарий – заведующий финансами, казначей.
**ратсгер –, советник, член городского Совета (Магистрата).
***
Сразу за Елизаветой, не давая залу опомниться, слово взял мастер гильдии садовников, человек с лицом, похожим на печёное яблоко.
— А я скажу за траву! — прокричал он. — Крестьяне наши — суть варвары! Собирают они по весне на своих наделах первоцвет, по осени — полынь, а летом — вообще всякую дрянь. И что делают? Норовят утащить это за частокол!
— Это называется «сбыт излишков», — нахмурился Фольмер. — Это основа экономики.
— Это называется «утечка жизненной силы земли»! — стукнул посохом садовник. — Трава выросла на его земле? На его. Значит, она — часть его надела. А выносить часть надела за пределы надела — это самоуправство. Сегодня он вынес пучок крапивы, а завтра вынесет межевой камень!
— И что вы предлагаете? — устало спросил Бреннер.
— Запретить! — рявкнул садовник. — Издать указ: вся трава, выросшая в пределах крестьянского двора, обязана там же и окончить свои дни. Хочешь избавиться от сорняка? Сжигай. Но на сжигание тоже нужен патент, ибо дым засоряет небо, за которое, как мы только что слышали, берет налог княгиня.
— Пусть делают компост, — с садистской лаской в голосе добавил Мартин Фельдер, начальник стражи. — Возвращают плоть травную плоти земельной. Замыкают круг.
Бургомистр Фольмер обвёл взглядом собравшихся.
— Доктор, вы – чудовище, — сказал он. — Дункель, пишите указ «О недопустимости самовольной эмиграции сорняков».
Слово взял Густав фон Клюге. Это был человек, чьё лицо состояло из одного сплошного двойного подбородка, а пальцы были унизаны перстнями, которые он постоянно нервно потирал, словно натирая монету до блеска.
— Господа, — начал он голосом, в котором обида мешалась с плохо скрываемой жаждой. — Мы тут говорим о воске, о траве, о птичьем помете… А кто подумает о людях благородной крови? О тех, на ком держится, простите, фундамент этого города? Наши доходы падают! Мы заложили гобелены, мы заложили фамильное серебро, а некоторые — даже фамильные склепы!
Фон Клюге сделал трагическую паузу, ожидая сочувствия. Сочувствия не последовало.
— Я решил вложиться в дело богоугодное и прибыльное, — продолжил Густав. — В птицеводство. В нежную плоть каплуна**! В диетическое мясо перепела! Я построил птичник. Я нанял повара. А кто покупает мою птицу? Никто! Потому что в каждой грязной лачуге за городской стеной сидит по десять кур! Крестьянин жрёт свою курицу, кормит ею сборщика податей, дарит её соседу… Мой каплун гниёт в лавке, а эти плебеи процветают на дармовом бульоне! Это нечестная конкуренция! Я требую выровнять рынок!
— Вы хотите запретить крестьянам держать кур? — уточнил бургомистр.
— Я хочу справедливости! — возопил фон Клюге. — Либо пусть покупают лицензию на каждую несушку, которая стоит как годовое жалованье стражника, либо пусть передадут мне право монопольной продажи птицы!
— Господин фон Клюге, — произнёс спокойно писарь, без насмешки, но и без подобострастия, — Если мы запретим крестьянам держать кур, мы не увеличим запасы мяса в городе. Мы лишь лишим их единственного надёжного источника пищи. А в случае наступления карантина, это может стать настоящей бедой.
Доктор Бреннер, до этого лениво рисовавший на полях листа бумаги виселицу, отложил перо.
— Запрещать курицу, Густав, — это варварство. Это всё равно, что запретить крестьянину дышать, потому что его дыхание не благоухает розами. Народ любит курицу. Народ любит её больше, чем своего господина. Если мы отнимем у него курицу, он возьмёт вилы. Но, мы можем отнять у него время. И чернила.
Бреннер встал и подошёл к столу.
— Я предлагаю закон о маркировке и паспортизации домашней птицы, — произнёс он с нежностью патологоанатома. — Каждая курица, достигшая трёх месяцев, должна быть внесена в «Регистр божьих тварей, имеющих коммерческий потенциал».
— Как мы их различим? — заинтересовался Дункель. — Они же все одинаковые, серые и орут.
— Каждой курице присваивается индивидуальный номер, — терпеливо пояснил доктор. — Номер выжигается калёным железом на перепонке или крепится на лапку в виде свинцовой бирки. За изготовление бирки — пошлина. За работу клеймовщика — сбор. Крестьянин обязан подать прошение на имя магистрата с указанием породы, предполагаемой яйценоскости и клички птицы.
— Да они же все безграмотные! — радостно воскликнул фон Клюге, предвкушая победу.
— Вот именно, — кивнул Бреннер. — Это и есть главная цель. Чтобы зарегистрировать курицу, крестьянин должен либо нанять писаря за деньги, либо научиться писать сам. Мы решим проблему неграмотности! Мы заполним их вечера смыслом! Хочешь убить конкурента, любое дело, Густав? Заставь его писать отчёты. Неважно какие. Главное, чтобы их было столько, чтобы у него отсохла рука, держащая вилы, и он не мог оторвать головы от бумаг, чтобы посмотреть на свой птичий двор.
— А если курица… того? — робко спросил казначей Дункель. — Ну, преставилась? От старости?
— О, это самое интересное, — улыбнулся доктор. — В случае естественной убыли, падежа от болезни или, скажем, нападения хорька, владелец обязан в трёхдневный срок подать «Уведомление о выбытии актива». С указанием причины смерти. Желательно — с приложением акта вскрытия, заверенного свидетелями.
— А если её съели? — не унимался Дункель.
— Тем более! — Бреннер поднял палец. — «Акт о внутреннем потреблении». С подписями всех совершеннолетних членов семьи, подтверждающими, что птица была употреблена в пищу, а не продана на сторону в обход гильдии князя фон Клюге.
— А если её принесли в дар священнику? — пискнул писарь.
— «Свидетельство о благотворительном дарении», — не моргнув глазом, ответил Доктор. — С печатью прихода. За отсутствие печати — штраф. За не уведомление о смерти курицы в срок — штраф. За ошибку в номере крыла — штраф. За грязь на бланке — штраф.
— Но это же… это же ад, — выдохнул до сих пор молчавший Иоганн Раттен, владелец постоялых дворов. — Я вчера три часа считал сколько человек проживает в моих дворах. Я забыл, как выглядят мои дети!
— Зато вы помните, как выглядит перо, — утешил его Бреннер. — Крестьянин, который каждый вечер доит корову, а потом до полуночи пишет отчёт о жирности молока, не будет думать о бунте. У него не будет на это физических сил. Он будет спать. А во сне он будет видеть гусиное перо и чернильницу.
Фон Клюге смотрел на доктора с обожанием, переходящим в экзальтацию.
— Генрих… — прошептал он. — Вы только что подарили мне монополию. Никто не будет держать кур, кроме меня, потому что у меня есть три писаря в штате!
— А если курица просто убежала? — спросил пробст Адальберт, почёсывая подбородок. — Согрешила. Вступила в связь с диким лесным петухом. Искупила ли она свою вину смертью?
— Отец, — ласково посмотрел на него Бреннер. — Это будет «Заявление о самовольном оставлении территории». Кража птицы у самой себя. Розыскные мероприятия. За счёт владельца, разумеется.
— Более того, — Бреннер повернулся к бургомистру, и его глаза холодно блеснули. — Под шумок этого указа мы утвердим карающий перечень нарушений карантинных и санитарных норм. Введём комендантский час для выгула скота, запретим курам самовольно переходить дорогу и установим штрафы за «незаконное нахождение птицы в общественном пространстве без надзора». Горожане будут так заняты заполнением бланков на своих цыплят и выплатой мелких взысканий, что им и в голову не придёт бунтовать. Они будут свято верить, что Магистрат денно и нощно спасает их от новой чумы.
Елизавета фон Шварценберг слегка наклонила голову, оценив глубину замысла доктора. Она поняла, что Бреннер не просто решает сиюминутную проблему пустой казны — он перекраивает экономику города, ставя жирный крест на независимости мелкого люда. Теперь крестьяне будут полностью привязаны к городской системе.
По залу пронёсся заинтригованный шёпот. Казначей Дункель даже подался вперёд. Магистрат заглотил наживку Бреннера целиком, даже не осознавая, чью именно волю они только что исполнили.
— Отныне, — продолжил Бреннер, подняв указательный палец, — Ни одна курица в округе не может считаться «невидимкой». Мы обяжем каждого крестьянина поставить всё поголовье на строжайший учёт в Магистрате. Мы преподнесём это черни как защиту от куриного мора и заботу об их же здоровье! Разумеется, за регистрацию каждой птицы крестьянин уплатит мелкую пошлину. Ну а за содержание неучтённой, немаркированной курицы сокрушительный штраф и конфискация птицы в пользу… ну, скажем, благородного Густава фон Клюге. И вообще, если курица им станет не по карману, пусть переходят на чечевицу, фасоль, тыкву и свёклу.
— Уничтожить мелких конкурентов… — едва слышно, скорее для самого себя, прошептал казначей Дункель, и его глаза лихорадочно блеснули. Он посмотрел на Бреннера с новообретённым уважением. — Доктор, вы гений. Мы ведь не просто собираем штрафы за хорьков. Мы делаем содержание птицы для смерда невыносимым бременем.
— Именно, почтенный Дункель, — мягко подтвердил Генрих Бреннер, опускаясь обратно на своё место и изящно скрестив пальцы. — Санитарные нормы — это лишь священное знамя, под которым мы маршируем. Чернь должна думать, что мы боремся с болезнями, а не с их кошельками. Но на деле… какой крестьянин станет держать три курицы, если бумага для отчёта о них стоит дороже самой птицы? Куда проще, дешевле и — главное — без риска для него не связываться с этой отчётностью вовсе и извести своё подворье под корень.
Бургомистр Фольмер смотрел на этот пир разума, и по его щеке медленно катилась слеза умиления.
— Дункель, — вздохнул бургомистр, севшим голосом произнёс он. — Пишите указ. «О всеобщей инвентаризации пернатых и борьбе с бумажной безграмотностью». Доктор… вы гений бюрократического ада. Я плачу от гордости. У меня от этих перспектив свело живот.
Всех охватила всеобщая жажда законотворчества. Каждый из присутствующих вдруг понял – новый закон, предложенный им, может прославить его в веках. Все последующие поколения будут подходить к его портрету и благоговейно говорить – вот он автор, этого закона. Правда, в зале находились раскольники и сомневающиеся, пытавшиеся подорвать величие и славу новых инициатив.
*Бастард – внебрачный сын.
**Каплун – кастрированный петух.
***
Слово взял мастер Клаус Гроссе, торговец сукном и пряностями. Лицо его, обычно красное от споров на рыночной площади, сейчас было бледным, а руки, привыкшие взвешивать золото, нервно мяли край добротного камзола.
— Прошу прощения, господа, — голос торговца прорезал тишину, в которой ещё витал запах кур от речей фон Клюге. — Я человек простой, я считаю медяки, а не перья на ангельских крыльях. Но я что-то не понял насчёт этих ваших белых голубей. Вы хотите сказать, что отныне птица, несущая весть, должна быть исключительно альбиносом?
— Именно так, мастер Клаус, — сладко пропела Елизавета фон Шварценберг. — Чистота помыслов отражается в чистоте оперения.
— Помилуйте, княгиня! — всплеснул руками Гроссе. — Белый голубь — это же не голубь, а летающая мишень! Вы когда-нибудь видели осаду? Лучники врага первым делом сбивают гонцов. А теперь представьте: сидит наш стрелок на стене, а к нам летит птица. Серая, рябая — поди разбери, чья. А белая? Да она светится, как навоз в лунную ночь! Любой дурак с арбалетом на той стороне поймёт: «Ага! Это весточка из нашего города. Пиф-паф!» И все. Нет весточки. Нет связи. Вы своими руками, баронесса, отрезаете нам голову от внешнего мира.
— Это ещё полбеды, — торговец набрал в грудь воздуха. — Я торгую. Я не сижу в этой ратуше, питаясь казёнными чернилами. Я езжу в Нюрнберг, в Аугсбург. Мне нужно знать, почём там нынче перец, не задрал ли Ганзейский союз пошлины на шерсть, не сдох ли тамошний герцог, от чего цены на бархат упадут. Как я узнаю это, если ваши патриоты будут летать только от одной башни ратуши до другой? Вы предлагаете мне привязывать записки к лапам ворон? Так меня первый же стражник повесит за колдовство!
Елизавета фон Шварценберг выслушала эту тираду с улыбкой, которой позавидовала бы кобра. Она медленно сплела пальцы на животе.
— Мастер Клаус, — начала она голосом, которым обычно уговаривают капризного ребёнка принять микстуру. — Вы мыслите категориями черни и прачек. Вы пытаетесь загнать государственную безопасность в рамки вашей рыночной арифметики. Вы не поняли главного. Мы не лишаем вас связи. Мы её… классифицируем.
— Как это? — опешил торговец.
— Мы создадим новую породу, — торжественно объявил баронесса. — Путём долгого и затратного скрещивания. Мы назовём их… Випины.
— Випины? — переспросил Дункель. — Звучит как-то… не по-христиански.
— Звучит дорого, — поправила Елизавета. — Випин — это голубь, который выглядит как серая, грязная, помоечная крыса с крыльями. Обычный городской сизарь. Враг на стене посмотрит на него и лениво сплюнет. Зачем стрелять в это отребье? А внутри, под этими мерзкими перьями, будет скрываться душа патриота. И летать Випин будет куда угодно. В Нюрнберг, в Аугсбург, хоть к туркам.
— И в чем же тогда смысл? — не понял Клаус. — Если он серый, как и все?
— В цене, любезный, — Елизавета подалась вперёд. — В доступе. Обычный белый голубь — он для отчётов. Для доносов. Для внутреннего пользования. Любой бюргер сможет отправить жалобу на соседа. Это прозрачность. А Випин… Випин будет доступен только для состоятельных людей. Таких, как вы.
Она сделала паузу, давая словам впитаться в сознание торговца.
— Чтобы завести Випин, мастер Клаус, вам придётся купить патент. Лицензию на использование «серого канала». Он стоит не двадцать талеров. Он стоит двести. В год. Плюс взнос за «сохранение инкогнито». Плюс налог на «внешнеэкономическую пернатую деятельность».
Глаза торговца Клауса Гроссе, до этого полные праведного гнева, начали масляно поблёскивать. Он забыл про осаду. Он забыл про вражеских лучников. Перед его мысленным взором встали цифры: цены на шафран в Лейпциге, которые известны только ему, и полная тишина в лавках конкурентов.
— Двести талеров… — прошептал он, словно пробуя монету на зуб.
— Это плата за скорость, Клаус, — мягко сказал доктор Бреннер. — Пока ваши конкуренты будут ждать, когда белый голубь долетит до ворот и будет там торжественно зарегистрирован в трёх книгах, ваш Випин уже обгадит подоконник их приказчика. Это не нарушение закона. Это… расширенный пакет услуг. Премиальная доставка.
— А если стража спросит? — все ещё сомневался торговец, но рука его уже сама тянулась к кошелю, чтобы проверить, хватит ли там серебра.
— Страже скажут, что это очень уродливый, но очень породистый голубь из Фландрии, — отрезала Елизавета. — И если стража будет настаивать, вы заплатите ей штраф. За оскорбление чувств владельца элитной птицы.
Фердинанд фон Шварценберг, глядя на жену, благоговейно перекрестился.
— Душа моя, — прошептал он. — Это же… это же платный воздух. Только летающий.
— Это называется «защищённый периметр связи», — холодно поправила Елизавета, не сводя глаз с торговца. — Ну, так что, мастер Клаус? Мне выписывать вам гербовую бумагу на первый Випин? Или вы предпочитаете, чтобы ваши письма с ценами на сукно читали все кому не лень, пока они долетают до адресата на белой, простреленной в трёх местах птице?
Клаус Гроссе сглотнул.
— Выписывайте, — хрипло сказал он. — На две. И патент на разведение. Если уж делать монополию, то делать её по-настоящему.
Бургомистр Фольмер, наблюдавший за этой сценой, почувствовал, как его сапог стал на размер теснее от притока золота в городскую казну.
— Дункель, — сказал он. — Пишите указ. «О разведении элитных метисных пород и защите торгового суверенитета». Доктор, вы — дьявол. Но вы наш, городской дьявол.
***
Слово взял граф Альбрехт фон Блюменталь. Это был представитель стремительно беднеющей родовой аристократии, чьё родовое гнездо давно нуждалось в ремонте, а долги превышали стоимость самого поместья. Он встал, театрально прижал руку к впалой груди и обвёл зал взглядом умирающего оленя.
— Господин бургомистр! Члены Магистрата! — пылко начал граф, выпятив грудь. — Я всецело поддерживаю благородное стремление доктора Бреннера и госпожи фон Шварценберг защитить наш внутренний рынок! Я и сам решил податься в коммерцию, дабы поправить дела. От покойного батюшки мне досталась огромная, пустующая ныне конюшня. И я… я уже наладил в ней выпуск собственных, отечественных карет!
Он сделал паузу, ожидая аплодисментов. В ответ кто-то громко кашлянул.
— И чтобы это благородное начинание не зачахло в колыбели, — поспешно продолжил фон Бок, повышая голос, — Я требую, чтобы Магистрат ввёл полнейший запрет на покупку карет в других городах империи! Запретить ввоз! А на те экипажи, что уже ввезены, наложил сокрушительный, заградительный налог! Защитим местного производителя!
Тут же со своего места вскочил один из богатых гильдейских старшин, старый каретный мастер:
— Помилуйте, граф! Да на ваших каретах из отцовской конюшни ездить решительно невозможно! У них щели с палец! Дует невозможно. Дождь и снег засыпают пассажира внутри кареты. Кучеру приходится палкой отдирать его от сидений.
Тишина была тяжёлой. Первым не выдержал мастер Клаус Гроссе.
— Граф, — осторожно начал торговец, поглаживая свою новую, ещё не оплаченную лицензию на «Випину». — Я видел вашу продукцию. Вчера одна такая… повозка… пыталась выехать из ваших ворот.
— Это был опытный образец! — вспыхнул фон Блюменталь.
— Образец чего? — подал голос доктор Бреннер, не отрываясь от чистки ногтей. — Опыта по вызову падучей?
— На ваших каретах нет рессор! — выкрикнул с места мастер колёсного цеха, чья гильдия давно точила зуб на аристократию. — Они едут прямо как на костылях! На каждой кочке у седока зуб на зуб не попадает. К концу пути от него останется только парик и разочарование в жизни!
— Это приучает к смирению! — парировал граф. — Смирение — добродетель!
— Там нет светильников! — добавил фонарщик. — Как прикажете ездить после заката? Врезаться в стены?
— Карета — это дневной транспорт! — отрезал Альбрехт. — Ночью честному человеку положено спать или грешить дома. А если вам нужно шляться по ночам — нанимайте носильщиков с факелами. Это создаст новые рабочие места!
— Ось! — взревел мастер-гончар, делавший ступицы. — Вы поставили ось не по центру колеса! Она смещена на два дюйма назад! Вся конструкция идёт враскачку, как пьяный матрос! Она описывает на дороге восьмёрки!
— Это не восьмёрка, это сложный эллиптический ход! — защищался граф. — Он укачивает! Это полезно для зрения! Мой кучер уверяет, что после смены на моей карете у него глаза ходуном ходят, а видят — будто сквозь увеличительное стекло!
— А кожа на сиденьях? — ехидно прищурилась Елизавета фон Шварценберг. — Мой камердинер клянётся, что это шкура с дохлой коровы, которую нашли в канаве. И она пахнет именно так.
— Это запах старины! — не сдавался фон Блюменталь. — Запах подлинности! Вы же сами любите все настоящее!
— Хорошо, — доктор Бреннер отложил перо. Его голос стал вкрадчивым, как у змеи. — Граф, я вижу вашу боль. Но давайте посмотрим на вопрос с точки зрения геометрии. Вы хотите запретить чужие кареты, потому что они лучше. Но почему бы вам просто не сделать свои… как у других? Можно же поставить рессоры. Выпрямить ось. Прибить фонарь.
Граф фон Блюменталь замер. На его бледном лице отразилась сложнейшая внутренняя борьба, подобная той, что испытывает человек, решая, проглотить ли ему муху, попавшую в суп.
Он медленно повернулся к доктору.
— Можно? — тихо спросил он.
— Можно, — кивнул Бреннер.
— А… зачем? — искренне удивился граф. Лицо его в этот момент было лицом ребёнка, которому сказали, что можно перестать биться головой о стену, но он не понимает, ради чего такие сложности.
— Если в нашем городе кареты выпускаю только я, а ввоз чужих мы запретим законом… Зачем мне тратить деньги на рессоры? Вы предлагаете мне работать больше, чтобы получить тот же доход? Это же подрывает саму суть аристократического труда!
Бургомистр Фольмер тяжело вздохнул. Он чувствовал, как от этих речей у него начинается изжога, которая, несомненно, вскоре будет обложена отдельным налогом.
— Дункель, — сказал он, массируя переносицу. — Пишите указ. «О защите национального кузовостроения и борьбе с излишним комфортом». Запретить ввоз. Налог на чужую ось — сто процентов.
— А на свет? — тут же встрял фонарщик.
— А за свет внутри кареты пусть платит пассажир, — нашёлся Дункель. — Свечой. По тарифу пробст Адальберта. За каждый пройденный дюйм в темноте.
— И запишите ещё, — граф фон Блюменталь, воодушевлённый поддержкой, снова встал. — Так как мои кареты из-за неправильной оси имеют свойство… непредсказуемо менять траекторию… предлагаю штрафовать прохожих, которые не успели увернуться. За создание помех движению частного капитала.
Елизавета фон Шварценберг звонко захлопала в ладоши.
— Блюменталь! — язвительно воскликнула она. — Вы — светоч! Вы поняли главное! Главное — не чтобы езда была мягкой. Главное — чтобы ездили только вы!
***
Вдруг среди этого восторженного шума секретарь собрания резко опустил перо. Лицо его побледнело, он обвёл присутствующих растерянным взглядом и, не выдержав, поднялся со своего места.
— Извините, но ведь это какой-то бред, принимать подобного рода законы! — заявил секретарь собрания. — Нас просто не поймут. Что про нас начнут говорить горожане? Что мы здесь все посходили с ума?
На что доктор дал свой ответ:
— Да, конечно. Первоначально эти законы будут вызывать шок у горожан, но со временем войдёт у них в привычку. Они уже безропотно будут воспринимать каждый такой закон.
— А что на это скажет король? — секретарь добавил последний сильный довод.
— Видите ли, — последовал ответ бургомистра. — Наш король — птица высокого полёта. Мы даже представить себе не можем весь размах его мыслей. Для нас это невообразимо. В последнее время он стал ближе к ангелам и божествам, чем к нам. И общается с ними через духов. Так что, что ему наше копошение у его ног?
Доктор Бреннер, решив подлить ещё масла в огонь всеобщего азарта, негромко кашлянул, привлекая к себе внимание.
— Раз уж мы заговорили о великих реформах, господа, — мягко произнёс доктор, — Под эгидой той же санитарной безопасности нам следует выдать указ об уничтожении половины поголовья крупного рогатого скота в окрестностях. Объявим это превентивной мерой против коровьего бешенства.
Секретарь собрания испуганно округлил глаза и выронил перо:
— Позвольте, доктор Бреннер! Но, ведь если мы пустим под нож половину коров, молоко станет величайшей редкостью! Горожане с раннего утра начнут выстраиваться в огромные, уныние наводящие очереди за каждым кувшином! Они же озлобятся!
Бреннер снисходительно улыбнулся и покачал головой:
— В этом-то и весь трюк, дорогой секретарь. Когда человек стоит в многочасовой очереди, он думает исключительно о молоке. Он мечтает лишь о том, как бы ему досталась заветный кувшин. В этот момент его совершенно не волнует ни взлетевшая цена этого молока, ни новые налоги на тень, ни то, что вообще происходит в мире и в Ратуше. Очередь — лучший инструмент для укрощения умов. Сытый обыватель склонен к рассуждениям, а обыватель, ищущий пропитание, думает только о выживании.
Ратсгеры восхищённо зашептались, поражённые глубиной цинизма доктора. Елизавета фон Шварценберг едва заметно кивнула, оценив этот безупречный политический ход.
— Генрих, вы чудо! — с усталой злостью воскликнула Елизавета. — Это же… это же забота! Мы не обираем народ, мы приучаем его к порядку, благочестию и тишине.
***
Как только перо Дункеля коснулось пергамента, чтобы записать штраф за «неправомерную траекторию кареты», тишину разорвал шелест шелка. Две графини, сидевшие в первом ряду с лицами, не выражавшими ничего, кроме вселенской скорби по ушедшей молодости, внезапно ожили.
Две приятельницы-аристократки, сидевшие на бархатных стульях чуть поодаль от стола, оживились. Гизела фон Кройн, дама с тремя подбородками и невероятно высокой напудренной причёской, нервно обмахивалась веером из павлиньих перьев.
— Господин бургомистр! — манерно протянула она, капризно надув губы. — Раз уж мы наводим порядок в Магистрате. Мы говорим о птицах, о траве, о железе… Но мы забыли о самом главном. О покое. О нервной системе благородного человека. Мой сон разрушен! Разрушен, я вам говорю!
Она драматично прижала к сухим глазам батистовый платок.
— Я требую немедленного запрета! — голос Гизелы взлетел до визга. — Запрета на топот котов во внеурочное время! А именно — по ночам и в часы послеобеденного отдыха благородных сословий!
Зал замер. Даже голубь на бронзовой голове основателя города, казалось, перестал чистить перья.
— Во внеурочное? — осторожно переспросил Дункель.
Бургомистр Фольмер озадаченно моргнул.
— Простите, баронесса… Топот котов? Но они ведь… ходят на мягких лапах?
— Мягких?! — взвизгнула фон Кройн. — После обеда, когда благородный человек вкушает десерт и его пищеварение требует тишины, эти твари начинают носиться по чердакам! Этот грохот! Этот вибрирующий топот маленьких, но дьявольски твёрдых лап! Они скачут там, наверху, словно легионы преисподней! А после заката? Когда я пытаюсь уснуть, думая о вечном, они устраивают свои шабаши! Это акустический терроризм! Я требую, чтобы каждый кот был снабжён войлочными пинетками! За счёт владельца, разумеется. А за несанкционированный ночной «тыгыдык» без носков — накладывать на хозяев сокрушительный штраф, за нарушение тишины!
— Это мудро, — кивнул доктор Бреннер. — Топот — это неучтённый шум. Мы можем ввести «Побор за использование горизонтальных поверхностей не по назначению». Но войлок — это импорт. Значит, на войлок нужна пошлина. Пинетки обойдутся владельцам котов в три талера за пару. Плюс налог на право передвижения животного по стропилам.
Её приятельница, графиня Амалия фон Штаден, тут же подалась вперёд, перебирая свои жемчужные бусы.
— В таком случае, я требую запретить собакам рычать и скалиться! В черте города! Мой леврет изволит пугаться, когда дворовые псы мясников скалят зубы. Это же неприкрытое проявление агрессии и оскорбление чувств добропорядочных горожан! Если собака желает выразить недовольство, пусть делает это беззвучно и с закрытой пастью. За каждый зафиксированный оскал или рык — штрафовать владельца пса на три талера за «недостойное воспитание домашнего животного»!
— И заставить их улыбаться! — крикнул с места захмелевший фон Редер, вызвав взрыв хохота у купцов.
— Но… позвольте… — попытался возразить кто-то из гильдии мясников. — Если собака не будет скалиться на вора, как она будет охранять дом?
— Это проблемы охраны, — отрезала Амалия. — Пусть ставят капканы. Моя собака должна быть дружелюбной. Я предлагаю ввести «Штраф за демонстрацию агрессии посредством обнажения клыков». Пять талеров за первый раз. На второй — намордник из чистого серебра.
— А если она зевает? — уточнил дотошный Дункель.
— У моей левретки очень длинные зубы, когда она зевает, это выглядит как объявление войны.
— Зевок должен сопровождаться извиняющимся скулежом, — мгновенно нашёлся Бреннер. — Это будет называться «Амортизационный звук». Без него — штраф. И, кстати, о челюстях. Раз мы заговорили о ртах…
***
— Постойте, господа ратсгеры, — Дункель округлил глаза, переводя взгляд на бургомистра. — Это ведь слишком большие деньги! Навскидку, мы получим столько, что отправлять из них обязательные налоги королю в столицу будет чертовски накладно. Жаба душит отдавать такое богатство! Что нам с ними делать, чтобы не делиться?
Шарлотта фон Милбах, обмахиваясь веером из павлиньих перьев, оживилась и сладко протянула:
— А давайте мы пустим эти деньги на образование!
Бургомистр Фольмер недовольно поморщился:
— Наше образование? Да помилуйте, баронесса, наш городской университет и так получает достаточно денег. Куда им ещё?
— Да бог с ним, с университетом! — отмахнулась Шарлотта. — Я говорю об образовании наших собственных детей, господа! Мы пошлём их учиться в Париж или в Москву. В Париже я прежде частенько бывала у маркиза де ла Рош, а сейчас, признаться, у меня совсем нет благовидного повода съездить к нему. А вот если мой сын будет учиться там, я смогу навещать его хоть каждый месяц!
— Ну, Париж понятно, — подал голос барон Готтлиб, — а в Москву-то зачем? В эту глушь?
Графиня Амалия фон Штаден тут же снисходительно заулыбалась, перебирая жемчужные бусы:
— О, дорогой барон, не скажите! Говорят, Россия — это сказочно богатая страна. Их нынешняя царица — немка по происхождению. И если ей и её придворным рассказать самые свежие, пикантные новости и сплетни из Европы, особенно из Франции, чтобы им было по-настоящему интересно, она такого гостя одаривает огромной шкатулкой, доверху полной алмазов, золота и серебра!
Тут со своего места поднялся один из пожилых ратсгеров, недовольно кряхтя:
— Послушайте, это всё прекрасно для вас, милые дамы. А нам-то что делать? У нас-то с казначеем нет детей такого нежного возраста, чтобы отправлять их за границу! Как нам свою долю прибыли укрывать от столицы?
Графиня Амалия фон Штаден лишь снисходительно фыркнула и легкомысленно взмахнула ручкой:
— Ах, какая недальновидность, господа! Да вы просто списывайте эти деньги на уборку выгребных ям!
В зале повисла секундная тишина. Бургомистр даже рот приоткрыл.
— На ямы? Но позвольте, горожане их сами чистят у себя дома за собственный счёт! Магистрат к этому и пальцем не прикасается.
— Ну, так тем более! — победоносно улыбнулась графиня. — Они чистят сами, а вы пишите в отчётах королю, что это вы наняли рабочих и выполнили все эти грандиозные работы за счёт городской казны. И под это дело оформляйте расходы!
Казначей Дункель на секунду замер, переваривая услышанное, а потом его лицо расплылось в широкой, счастливой улыбке. Он с силой хлопнул ладонью по гроссбуху:
— А что? Это хорошая мысль! Списывать деньги на то, что и без нас делают! Гениально!
Члены Магистрата согласно закивали, уже прикидывая, как оформят своим отпрыскам заграничные командировки за счёт «дождевых» налогов.
Доктор Генрих Бреннер тихо откинулся на спинку стула, наблюдая за этим безумием. На его губах блуждала тонкая, едва заметная улыбка. Магистрат, ослеплённый жадностью и страхом потерять контроль над чернью, сам затягивал петлю на шее города. Превращая жизнь обывателей в нескончаемый обряд: заполнение бланков, уплата пошлин, получение лицензии — словно ритуал, без которого нельзя даже дышать городским воздухом.
Бреннер бросил взгляд на Елизавету фон Шварценберг. Та смотрела на кричащих ратсгеров с холодным торжеством. Она поняла правила этой новой игры лучше всех остальных.
***
— Фердинанд, давай уйдём отсюда, меня мутит.
Фердинанд был в прекрасном расположении духа. И поэтому он позволил ей такую вольность — обращаться с ним почти на равных. Больше того, сегодня он видел в Елизавете не просто помощницу — она стала ему почти адъютантом: с ней можно было обсуждать дела.
— Послушай, я впервые почувствовал себя здесь на равных. И как же я раньше не мог додуматься о таких законах? А теперь я сам могу предлагать их десятками за одно заседание. Да, доктор мне говорил: мой новый солдат именно так и будет тебя беспокоить.
— Мне тошно не от твоего солдата. Меня мутит этот корабль дураков, на котором я нахожусь.
— Это от скудности твоего ума, дорогая. Я, наоборот, только сейчас понял смысл новых законов. Это так ловко придумано — запретить топот кошек или поставить всех кур на учёт. Ты просто не понимаешь воинской дисциплины. Попробуй сама построить солдат, если они к этому не приучены. Порядок. И только порядок. Мы его наведём. Сможем контролировать любую серую мышь в лесу.
— Вот именно, скоро все разбегутся от вас в лес.
Фердинанд улыбнулся.
— Никуда они не побегут. Станут обманывать себя, прячась за утешительными доводами, прикрываясь иллюзиями — и оправдывая этим своё жалкое существование. Как миленькие будут все учтены, и сами приносить нам деньги. Дисциплина и порядок – это главное.
С самого своего рождения они будут в долгах, как в шелках. И приумножать нам доходы буквально из всего своего существования. Понимаешь? Нам, казне, а не себе. Вот в чём на самом деле смысл их жизни. И каждый, кто посмеет думать иначе – будет жестоко наказан или лишён жизни.
— Фердинанд, пошли. Я больше не могу здесь находиться. Живым людям здесь не место. Они превратились в вампиров. Эти дураки раскачивают лодку, в которой сами же сидят, словно это качели: катаются, веселятся и сами создают вокруг себя волны, не замечая, как волны уже заливают борта.
— Но, ты же сама – первая начала!
— Это был твой приказ, Фердинанд, а приказы не обсуждаются. Но, я представить себе не могла, что ратсгеры, ловко направляемые Доктором, стали послушными марионетками в его руках, превратились в стадо баранов, последующих следом за мной. Только Доктор и я правильно отслеживаем ситуацию.
— Нет, я не могу уйти отсюда, где я впервые чувствую себя так хорошо.
— Ты не представляешь. Эта Ратуша! Отец приводил сюда маленькой девочкой. Я с благоговеньем смотрела на эти своды Ратуши. Какие великие люди произносили свои речи в этих стенах! Мы обходили портреты знаменитых ратсгеров, останавливались, он рассказывал, какую пользу человек на портрете принёс нашему городу. Их главным лозунгом был – горожане, обогащайтесь! Весь смысл этого лозунга, чем богаче каждый горожанин – тем богаче и становился и сам город. И действительно, при них город расцвёл. И превратился в город-сад.
А что сейчас? Они пытаются залезть в скважины замков любого дома и подглядывать. Просчитать доход, контролировать и выуживать каждый грош с городской семьи. Они живут одним днём, алчность затмила им глаза. Им наплевать, что завтра город начнёт ветшать и придёт в упадок. Страдать от этого будут и их же дети и внуки. Никуда они не денутся. Расплачиваться за последствия всего, что натворили их отцы. Где бы они ни жили: у нас, в Париже или Лондоне.
Пожалуй, впервые Фердинанд фон Шварценберг почувствовал своё превосходство над собственной супругой. И он был счастлив растолковывать этой невежде свои законы — те самые, что наконец-то признали достойными.
— Дорогая! — улыбнулся Фердинанд, похлопывая по руке супруги, лежавшей на подлокотнике кресла. — Совсем скоро мои дети-солдаты будут пользоваться плодами трудов своего отца. Я обеспечил им будущее. Ты этого не понимаешь.
— А университет! Вечерами отец приходил домой и рассказывал нам о диспутах великих богословов, философов, математиков, звездочётов, астрологов, алхимиков! Их рассказы о небе потрясали до глубины души. О Боге! Об ангелах! О небе!
— Елизавета, мне не хочется с тобой спорить. У меня благодушное настроение. Какое может быть небо? Всё это фантазии лентяев. А вот как выжать из горожан прибыль буквально за каждый их шаг — довольно практичное и интересное занятие.
— Я согласна. Они не нашли философский камень, не извлекли из ртути золото. Но попутно продвигали науку вперёд. И без них не было бы ничего.
— Вот видишь, ничего не нашли. Зря истратили время и деньги.
— Ведь это был цветущий город. Николай Коперник, Иоганн Кеплер, Тихо Браге посещали наш университет. Ведь он славился свободой слова. Вы же сами попадёте в эту ловушку. Пусть не вы, но ваши дети и внуки. Что вы создаёте? Это же монстр! Или вы думаете, вас пронесёт?
— Я совершенно тебя не понимаю, Елизавета! Вот совершенно! Ещё вчера твоего мужа высмеивали здесь буквально за каждое произнесённое слово. А сегодня мой закон «О наследовании хомутов лошадьми и сборе за наследство денег в казну» был принят сразу же. И ты должна гордиться мной.
— Видишь ли, Фердинанд, смысл законов ратсгеров должен быть в улучшении механизма города. Это как смазывать колесо, чтобы оно само лучше крутилось. А не указывать каждому, как ему жить. Но тебе этого не понять.
— Я ухожу. Мне здесь больше делать нечего. Не пытайся меня остановить. Среди этих безумцев на палубе корабля дураков я не удержу равновесия — и рухну вместе с их кораблём.
Фердинанду слова супруги даже понравились. Она только мешала ему слиться с общей волной, рвануться за всеми в едином порыве. Пусть она уходит — тем чище его собственный восторг.
***
Плотину абсурда прорвало окончательно. Лавина законотворчества уже была неудержима. Ратсгеры, почувствовав, что сегодня Магистрат готов узаконить любое безумие, способное принести деньги или тешащее их гордыню.
Один за другим ратсгеры вскакивали со своих мест, соревнуясь в нелепости:
— Налог на сбор дождевой воды! — кричал старый ратсгер с левого фланга. — Небо над городом принадлежит Магистрату! Если крестьянин выставляет бочку под водосток, он обкрадывает городские запасы влаги! За каждый дюйм осадков, собранных в частную тару — пошлина!
— Штраф за грустное выражение лица на рыночной площади! — вещал другой. — Магистрат заботится о народе, а они ходят с постными минами! Это подрыв авторитета власти и сеяние паники! Отныне на людях предписать иметь благочестивый и радостный вид! За уныние — три дня на лобном месте!
— Налог на тень от деревьев, если она падает на соседский или городской участок! — надрывался казначей Дункель, едва успевая подсчитывать будущие доходы.
Секретарь Ратуши писал так быстро, что из-под его пера летели брызги чернил, а бумага дымилась. Бургомистр Отто Фольмер довольно потирал руки, глядя на этот балаган — казна, судя по всему, должна была наполниться до краёв уже к вечеру пятницы.
Бургомистр Фольмер тяжело опустился в кресло. Впервые за последние полгода его лицо не выражало вселенской скорби. Оно выражало глубокое, почти религиозное удовлетворение.
— Дункель, — сказал он. — Пишите указы. Доктор, вы — сокровище. Я начинаю думать, что вы посетили наш город не случайно. Вы пришли, чтобы мы наконец-то научились правильно формулировать. Заседание закрыто. И кто-нибудь, ради бога, откройте окно. От нашего казначея теперь пахнет не просто пылью, а чистой прибылью. Это дурно влияет на дыхание.
Бургомистр резко опустил на стол тяжёлый судейский молоток, ставя жирную точку в споре. Заседание Магистрата было закрыто.
***
Город медленно уходил в сумерки. Тяжёлые, багрово-серые тучи заволокли небо над острыми черепичными крышами, заставляя уличные тени казаться длиннее и мрачнее, чем обычно. Поднимался холодный вечерний ветер, который с завыванием проносился по узким переулкам, хлопал незапертыми ставнями и гнал по мостовой сухую прошлогоднюю солому.
Здание Ратуши постепенно пустело. В высоких готических окнах один за другим гасли огоньки свечей. Швейцары в суконных ливреях тяжело гремели запорами, закрывая дубовые врата, которые еще совсем недавно штурмовали своим криком почтенные ратсгеры. Заседатели расходились по домам, пряча лица в воротники плащей, унося с собой ворох свежих указов, которые завтра изменят жизнь города до неузнаваемости.
А в это время по предвечерним улицам уже ползли первые зловещие слухи.
Горожане, лавочники и ремесленники, завидев испуганные и растерянные лица возвращавшихся из Ратуши слуг и мелких писарей, начали спешно запирать двери своих лавок. Люди испуганно шептались по домам, собираясь у очагов и тревожно поглядывая на окна. Соседи передавали друг другу обрывки безумных новостей, подслушанных у дверей зала Магистрата. За закрытыми ставнями, в полумраке комнат, испуганный шёпот становился всё громче. Обыватели со страхом и недоумением качали головами, обсуждая, что на этом тайном заседании за закрытыми дверями явно стряслось что-то страшное.
Среди простого люда крепла одна-единственная, пугающая мысль: у этих заседателей в Ратуше окончательно и бесповоротно стало не всё в порядке с головой.
***