Глава IV. Колодец. (Глава 4)

Возле общего колодца туман стоял такой плотный, что скрывал очертания плетней. Сам колодец, сложенный из тёмного, обросшего скользким мхом известняка, казался в этой белизне провалом в преисподнюю. Тяжёлый деревянный ворот застыл, выставив спицы, а мокрая цепь маслянисто поблёскивала в темноте. Воздух здесь был совсем другим — тяжёлым, холодным, напитавшимся запахами сырого камня, прелой соломы и болотной гнили. В этой ватной, глухой тишине глубоко внизу раздавался редкий, утробный всплеск, словно в чёрной пасти колодца ворочалось во сне что-то живое и голодное.
В белёсой мгле над самой землей беззвучно вспыхивали десятки зеленоватых огоньков. Светляки плыли сквозь туман ровным, мёртвым светом, не колыхаясь от редких вздохов ветра. Старому Клаусу казалось, что это вовсе не гнус, а крошечные гнилые глаза, которые следят за ним из травы, выжидая своего часа.
Поодаль угрюмо темнел лес. Вековые дубы и ели стояли плотно, плечом к плечу, их кроны сливались в тумане в сплошную грозовую массу, придавившую деревню к земле. Из белёсого марева выступали только чёрные, изломанные ветви, похожие на скрюченные когти. Лес не шумел. Ни крика ночной птицы, ни треска сучка. Сама земля вокруг колодца замерла, будто затаив дыхание перед ударом.
***

Из тумана бесшумно соткались две длинные тени. Студенты двигались ходко, пригнувшись, стараясь не задевать плетни. На них были всё те же дорожные плащи, но полы они подоткнули за пояса, чтобы холстина не шуршала по мокрой лебеде.
Тот, что повыше, сухой и длинноногий, держал в руках плетёную корзину. Внутри неё, скребясь когтями о прутья и глухо попискивая, возился живой ком. Его товарищ, низкорослый, с круглым рябым лицом, осторожно нёс перед собой холщовый мешок, со дна которого капала тёмная, солоновато пахнущая сукровица. От них обоих разило аптечной гарью, уксусом и гнилым мясом — запахом городского анатомического театра.
Они остановились у колодца. Тот, что пониже, торопливо развязал тесьму мешка. Изнутри повалил такой густой смрад, что даже студент выругался сквозь зубы и отвернулся. Из мешка он достал кусок склизкой, сочащейся сукровицей плоти — вырезанный из трупа чумной карбункул, облепленный прелой шерстью дохлых крыс.
— Шевелись, Иоганн, — сипло выдавил длинный. — Скоро гроза хлынет.
Рябой студент ухватился за скользкую цепь, пытаясь обмотать вокруг неё чумную плоть, чтобы зараза ушла на самое дно, въелась в известняк. Цепь звякнула — коротко, остро. Длинный Иоганн в это время открыл корзину и, хватая за шкирку живых, жирных городских крыс, одну за другой швырял их прямо в чёрное жерло колодца. Снизу доносились глухие, глупые шлепки о воду.
Вдруг цепь над их головами натянулась сама собой. Ворот колодца медленно, с утробным скрипом повернулся на пол-оборота.
Студенты замерли. В ватной тишине тумана, прямо с той стороны колодца, проступил силуэт.
Это не была старуха из крестьянских басен. Из белёсой мглы на них смотрела высокая, костлявая фигура в лохмотьях, которые казались сотканными из лесного мха и могильной плесени. Её лицо было скрыто тенью, но из-под грязного платка на парней уставились два абсолютно пустых, провалившихся глаза. Из её приоткрытого рта вырвался не крик, а свистящий, ледяной выдох, от которого светляки в траве разом погасли. Она не шла — она плавно скользила по мокрой траве, протягивая к ним длинные, как сухие ветви, руки с потемневшими ногтями.
— Назад… — хрипнул рябой, роняя мешок в грязь.
Иоганн бросил корзину. Студенты рванулись прочь, ломая лопухи. Научный цинизм мгновенно вылетел из голов — их настиг первобытный, дикий ужас.
Они бежали назад к деревне, не разбирая дороги, увязая лаптями в навозе. А позади них, не отставая ни на шаг, беззвучно летела серая тень. Они слышали за спинами её ледяное, частое дыхание, чувствовали, как морозный воздух касается их потных затылков. Тварь преследовала их, выжимая из них последние силы, словно гнала скот на убой.
Когда впереди показалось тусклое пятно масляного фонаря над трактиром толстого Юргена, рябой студент плечом вышиб незапертую дубовую дверь. Они ворвались внутрь, тяжело рухнув на земляной пол, и бешено заколотили засов.
За дверью всё затихло. Ведьма исчезла так же внезапно, как и появилась, оставив после себя лишь запах болотной сырости под порогом.
В полутёмном кабаке было пусто, пахло кислым пивом и махоркой. Толстый Юрген, дремавший за стойкой, испуганно подскочил.
Студенты, бледные как смерть, с дрожащими губами, выползли из-за двери и тяжело опустились за дальний стол. Их дорожные плащи были разодраны, руки перемазаны колодезной грязью и кровью.
— Вина… — хриплым, сорванным голосом выкрикнул Иоганн, швыряя на засаленный стол серебряный талер. — Самого крепкого, Юрген! Живо!
Они хватали принесённые кружки обеими руками, стуча зубами оловянные края. Алкоголь лился мимо ртов, обжигая подбородки. Они пили жадно, давясь, стараясь залить, выжечь из памяти этот ледяной шёпот за спиной и чёрную пасть колодца, в которую они только что собственноручно спустили смерть.
***
Старый Клаус медленно брёл сквозь туман, выставив вперёд узловатые руки. Ноги вязли в сырой траве, а у самого колодца подошвы скользнули по чему-то липкому. Старик остановился, присел и коснулся пальцами земли. На рукав налипла густая, пахнущая гнилым мясом сукровица.
Рядом, опрокинутая в лопухи, темнела плетёная корзина. Из её открытой дверцы пахло городским анатомическим театром. Но хуже всего были две кожаные сумки, брошенные прямо у известнякового борта. Городские рюкзаки, скреплённые ремнями, — такие в их краях носили только книжные люди из университетов. Сумки были распахнуты, словно их хозяева бежали в дикой панике.
Клаус подхватил рюкзаки за лямки. Они были на удивление тяжёлыми. От них разило аптечным уксусом и тленом. Старик не стал заглядывать внутрь — здесь, у тёмной пасти колодца, его охватил такой ужас, что суставы задеревенели. Схватив чужие вещи, он торопливо, с трудом переводя дыхание, зашагал обратно к спящей деревне.
***
В избе Ганса дубовый засов поддался не сразу. Старик протиснулся в сени, хрипя и роняя сумки на земляной пол.
— Ганс! Клаус-младший! Вставайте, черти… — сипло позвал он в темноту двора.
В углах завозились. Первой выскочила Марта, за ней, хватаясь за топоры и ножи, со сна зашатались мужики. Ганс-Рыжий высек огонь, запалил лучину, и её зыбкий, смолистый свет выхватил из тьмы бледное лицо старика.
— Ты чего, отец? Ведьма? — Клаус-младший перехватил поудобнее топорище.
— Хуже, — старик ткнул пальцем в кожаные рюкзаки у порога. — Ганс, глянь, с чем наши городские гости к колодцу ходили.
Ганс-Рыжий присел на корточки, брезгливо подцепил ножом клапан сумки и разворотил её нутро. На свет божий вывалились аккуратные стеклянные склянки с тёмной жижей, тонкие анатомические ножички, завёрнутые в тряпицу, книжица в кожаном переплёте, исписанная непонятными латинскими каракулями, и холщовый мешок. Когда Ганс развязал его край, Марта вскрикнула и отшатнулась к печи, зажав рот ладонью.
На дне мешка, облепленная серой крысиной шерстью, лежала склизкая, почерневшая человеческая плоть. От неё шёл такой плотный, сладковатый смрад, что лучина в руке Ганса затрещала.
— Это… это ж карбункул, — прошептал Клаус-младший, отступая на шаг. — Из чумного мертвеца вырезан. Они воду нам отравили.
— Ах вы твари… книжники… — Ганс медленно поднялся, лицо его налилось дурной, тёмной кровью, а пальцы до хруста сжали топорище. — Вот она, ведьма ваша. Вот она, чума!
— Не ведьма это была, а городские ироды, — выплюнул старый Клаус, запахивая кафтан. — Скотину они нашу оморочили, воду погубить хотели. Одевайтесь, мужики. Берите колья. Они у Юргена в корчме сидят, заливаются. Живыми они из деревни не уедут.
Мужчины не сговариваясь похватали вилы, косы и топоры. Лица их в свете лучины казались каменными, вырубленными из дерева. Страх, который весь день копился в душах крестьян, превратился в глухую, слепую ярость. Они вывалились из домов в ночную прохладу, и тяжёлые шаги десятка мужиков глухо загрохотали по направлению к трактиру толстого Юргена.
Крестьяне подошли к трактиру без криков и факелов. В темноте их сутулые силуэты двигались слаженно, как стая волков. Ганс-Рыжий и двое парней с вилами встали у заднего крыльца, перекрывая выход к конюшням. Остальные, пряча топоры и тесаки под полами кафтанов, один за другим потянулись сквозь незапертую дверь в полутёмный зал.
В кабаке пахло пролитым пивом и дёгтем. Студенты сидели в самом углу, оцепеневшие от выпитого и пережитого ужаса. Иоганн судорожно сжимал оловянную кружку, его рябой приятель бессмысленно смотрел в столешницу. Из-за грозовой духоты они даже не сразу заметили, как зал начал заполняться молчаливыми людьми в грязных холщовых рубахах. Мужики садились на скамьи вдоль стен, не заказывая выпивки. Они просто сидели в тени и ждали, пока зайдут старшие. Тяжёлые, налитые кровью взгляды десятка жнецов скрестились на городских гостях. Воздух в кабаке стал свинцовым.
Толстый Юрген, протиравший стойку засаленной ветошью, мгновенно почуял неладное. Он знал своих односельчан: эта мёртвая тишина и топоры, едва заметно поблёскивавшие в кулаках под столами, означали одно — сейчас прольётся кровь. Спасать студентов из милосердия Юрген не думал, но он понимал: если в его заведении разорвут городских книжников, завтра сюда приедет судебный пристав с ротой наёмников и сожжёт трактир вместе со всей деревней.
Юрген тяжело перешагнул через низкую перегородку, делая вид, что несёт студентам свежий кувшин кислятины. Бахнув посудину на их стол, он низко наклонился, закрывая парней своей широкой спиной от взгляда Ганса-Рыжего.
— Сумки ваши старик Клаус у колодца подобрал, — быстро, едва шевеля губами, просипел трактирщик. — Мужики знают про воду. Через минуту вас здесь в фарш изрубят. Живо за мной, через погреб.
Студентов будто хлыстом стегнули. Хмель мгновенно вылетел из голов, уступив место новому, ещё более дикому страху. Рябой в ужасе сглотнул, Иоганн побелел.
Юрген уверенно толкнул неприметную дверь за бочками со сношенными обручами. За ней открывался сырой провал погреба, откуда сквозь отдушину тянуло ночным воздухом прямо на задний двор, мимо выставленных постов.
— Ползите на пузе через лаз для бочек, — толкнул их в спину трактирщик. — Коней бросайте, задерут. Бегите лесом до тракта на Магдебург. И не возвращайтесь, ироды.
Студенты, давясь кубарем, скатились по скользким ступеням в темноту погреба. Когда Ганс-Рыжий понял, что угол опустел, и с рыком кинулся к стойке, опрокидывая столы, двое беглецов уже выкатывались через земляной лаз в крапиву на задворках.
Вдогонку им со стороны трактира донёсся яростный, звериный рёв толпы, сообразившей, что добыча ушла. Захлопали двери, в темноте замелькали огни лучин. Студенты рванулись в сторону города, не разбирая дороги. Их плащи цеплялись за колючие кусты, ветви хлестали по окровавленным лицам, а позади, сотрясая ночную глушь, уже гремели крики погони и хлёсткий лай спущенных с цепей деревенских псов. Они бежали от разъярённых людей туда, откуда привезли свою чёрную смерть — обратно к городским стенам.
***
В анатомическом покое пахло камфорой, сушёными травами и тем кислым, неживым душком, который не выветривался отсюда годами. Доктор сидел у окна. На столе перед ним горела одна-единственная свеча, её тусклый свет отражался в пузатом стекле алхимической реторты. Острым скальпелем он методично и аккуратно срезал нагар с фитиля.
Дверь распахнулась с треском, едва не слетев с петель.
Студенты ворвались в покой как два загнанных волка. Плащи в клочьях, лица исцарапаны малинником до крови, сапоги облеплены подсохшим деревенским навозом. Рябой Иоганн тяжело дышал, держась за бок, а его долговязый товарищ с ходу налетел на стол, едва не опрокинув реторту.
— Вы! — сорванным, сиплым от долгого бега голосом выкрикнул Иоганн, тыча грязным пальцем в лицо доктору. — Вы нас на убой послали! Нас чуть вилами там не подняли, как собак бешеных!
Доктор даже не вздрогнул. Он медленно отложил скальпель на чистую ветошь и поднял на беглецов свои холодные, спокойные глаза.
— Вы вернулись слишком рано, господа, — сухо произнёс он, глядя на их пустые руки. — И, судя по вашей одежде, рюкзаки с материалом остались в той грязи, из которой вы только что вылезли.
— К чёрту материал! — взревел длинный студент, ударив кулаком по столу так, что звякнули анатомические ножи. — Вы что нам обещали, когда из университета забирали? Вы говорили, мы станем новой силой! Что когда город погрязнет в море и панике, мы все — станем над магистратом! Будем руководить этим городом, делить его золото и решать, кому жить, а кому дохнуть в карантине!
Иоганн сделал шаг вперёд, его зубы скалились в ярости, смешанной со страхом:
— А на деле? Мы для вас просто подручные! Грязные псы, которых вы посылаете совать чумную падаль в крестьянские колодцы! Вы сидите здесь, в тепле, со своими книгами, а нас чуть живьём в землю не закопали! Вы нас использовали!
Доктор поднялся со стула. Он был невысокого роста, но в его осанке, в сухом движении плеч под чёрным суконным кафтаном было столько давящей, ледяной уверенности, что студенты невольно осеклись и отступили на полшага.
— Руководить городом? — доктор едва заметно усмехнулся краем губ, и в этой усмешке не было человеческого тепла. — Чтобы властвовать над толпой, господа, нужно сначала доказать, что вы сами — не часть этой толпы. А вы бежали от десятка немытых жнецов. Вы испугались вил.
Он подошёл к Иоганну вплотную, заглядывая в его испуганные, потные глаза:
— Сила, которую я вам обещал, не даётся трусам. Чума — это идеальный инструмент. Она выкашивает глупцов и оставляет власть тем, у кого чистый разум и твёрдая рука. Я дал вам шанс стать хозяевами города. Но вы не справились даже с колодцем. Так кто вас использовал — я, или ваша собственная глупость?
Студенты переглянулись. Злость в их глазах никуда не делась, но теперь её намертво прижало осознанием того, что этот человек видит их насквозь и ни во что не ставит их жизни.
***