Глава VI. Паук и бабочка (Глава 6)

Услышав от Фердинанда фон Шварценберга самые лестные отзывы о докторе, и чудесном превращении Елизаветы, бургомистр приказным тоном усадил Бреннера в карету. И они поехали к нему домой. Они ехали молча. Бургомистр смотрел в окно, на здания, на прохожих. Как вдруг, произнёс:
— Вы знаете дорогой Генрих, мы в чём-то с вами схожи. В моих силах, помиловать человека или казнить. У вас вылечить его или он умрёт. Похожесть судеб, вызывает общий образ мышления.
Фольмер опять замолчал, это вызвало некоторую нервозность у доктора. На что он намекает? Он знает о его планах? Надо немного подождать, ответ или намёк на него, обязательно будет. Карета раскачивалась из стороны в сторону под мерный цокот копыт лошадей.
— Почему вы не женаты?
— Моя жена умерла.
— Умерла на руках врача?
— Нет, наш дом пришли обокрасть, зная – меня нет дома. Её пытали, требовали сказать, где находятся деньги.
— Их поймали?
— Да.
— Повесили?
— Я выкупил этих разбойников у стражи тюрьмы. И проделал над ними кое-какие операции.
Через некоторое молчание бургомистр продолжил.
— Вы страшный человек, доктор. К вам в руки лучше не попадаться. Моя жена тоже умерла, к своему несчастью.
— Работа такая.
— Работа, согласен. Но, если бы не наши работы, я себе не представляю, чем бы мы с вами могли ещё заняться. В палачи мы не годимся, там мозгов не надо. Священники должны быть чисты душой. Одно время, я подумывал, а не продавать ли мне пирожки?
Карета сильно покачнулась из-за большого булыжника на мостовой. Оба пассажира схватились за поручни. Доктору срочно нужно было найти нужное русло в разговоре, иначе бургомистр ещё долго будет философствовать. И к чему это приведёт, неизвестно.
— Что натолкнуло вас на эту мысль, дорогой Отто? Должно быть важное обстоятельство?
— Да, Генрих, да. Вы совершенно правы. Как-то вечером, мы выпивали с посланником короля Филлипом Розенбергом, и вели беседы. Вот он, за бутылочкой рейнвейна и сказал – твоя должность не соответствует твоему статусу. А выпив ещё больше, говорит, и выгляжу я как самозванец. Я не знал, то ли он сам придумал это, то ли ему подсказали, а может и сам король так решил.
— А! Именно поэтому у вас столь юная супруга. Я слышал разговоры о ней.
— Да, дорогой Генрих. Вы опять абсолютно правы. Именно государственная необходимость и вынудила меня срочно жениться.
При этих словах бургомистр занервничал. Доктор понимал, Отто ему врал, страх потерять свою должность заставили его срочно жениться.
— По совету своего секретаря – продолжил Фольмер – По его совету!
Подчеркнул бургомистр, создавая впечатление перед собеседником, как будто мысли о женитьбе мешали ему думать о городских делах.
— Решил жениться на фрау из знатного рода. Секретарь даже подсказал, где такую взять.
— Вы решили доказать королю, что вы не самозванец, купив себе родословную вместе с женой? Логично.
— Не смотрите на меня, как на пациента, это личное. Да, действительно, это был отличный вариант. Пообщался с родителями невесты, из знатного рода фон Эльц. Для них брак по расчёту тоже был единственным путём к спасению, и тем более со мной – самим бургомистром. Они жили бедно, их одежды были порядочно истрёпаны. Ели грубую крестьянскую еду, к которой я даже не прикоснулся. Несмотря на долгую дорогу.
Закончив обед, они позвали будущую невесту. Ни природная красота её лица, ни прелестные формы и изящные манеры нисколько не впечатлили меня, откровенно говоря. Конечно же, я отдавал отчёт в её хорошо поставленной речи. Пожалуй, это всё, что требовалось для меня. Чтобы было интересно иногда с ней общаться.
— Какова была сумма выкупа? – спросил доктор.
— Не важно, в договоре было сказано – если супруга не исполняет свои обязанности по дому, или её поймают на прелюбодеянии – все деньги приданного возвращаются обратно. То есть ко мне, а я спроваживаю супругу обратно в чём есть. Для меня было важно, чтобы я её не видел и не слышал. Пусть гуляет по комнатам дома, где хочет, лишь бы не мешала мне своим присутствием размышлять о городских делах.
Сделку заключили довольно таки быстро. Так как откладывать её не было причин ни у одной из сторон. Отчуждённое лицо невесты при венчании меня не смущало. Я выполнил свой долг на супружеском ложе в первую брачную ночь, что и было составлено в одном из пунктов договора. Но, дальше, меня заботили только общественные дела. И вот, с тех пор Агнес фон Эльц поселилась в моём доме.
— И как она вам? Понравилась?
— Доктор, не говорите глупости. Мне нравится, когда столбцы цифр правильно сложены, а вам – аккуратно рассортированные лекарства.
— Вы абсолютно правы. Теперь моя очередь, подтвердить — у нас много общего.
Ответ доктора бургомистру понравился. Генриху же стало казаться, что они уже довольно долго едут от Ратуши до дома бургомистра. Возможно, он приказал кучеру ехать в объезд.
— Сами понимаете, история личная. Я хотел бы её обсудить между нами. – словно подтверждая мысли доктора, продолжил бургомистр. – И всё бы было хорошо, если бы не её любовь к чтению. В своей семье она получила достаточно хорошее образование. Однажды, я решил проверить, как она живёт. Зашёл в её спальню.
Самой Агнес не было, но на стуле лежала открытая книга. Я поднял книгу, уселся на стул, и начал читать. Моё лицо, вы не представляете! Стало пунцовым. Срамные картинки привели меня в ярость. Кто мог такое написать? Приносить жене? А главное – издать! Все типографии контролирует церковь!
— Читает она любовные романы. Что в этом плохого? Это же не любовник.
— Нет уж, доктор! Это хуже! Хуже любого любовника! Я должен знать, чем каждый дышит в моём доме! А тем более – контролировать её мысли. Каждый шаг. И устанавливать для неё запреты и ограничения, если мне это не нравится.
— Но, позвольте!
— Не позволю! Это моя жена! Моя, а не ваша. И тем более, не какого-то там, фон Шварценберга! Его интересуют действия жены, потому что он сам недоучка. А я человек образованный. Мне интересно не только что она делает, но и что она думает. Понимаете разницу?
— Прекрасно осознаю.
— Но, в её словах я абсолютно не нуждаюсь. Пусть молчит, и говорит только с моего разрешения. А то у меня голова начинает раскалываться от боли.
Бургомистр снова разнервничался, а после небольшой паузы сказал.
— Поэтому, я и учинил дознания всех слуг в доме. И выяснил, книги эти приносил мой старый слуга.
— У кого он брал эти книги?
— Вы не поверите! У Дункеля! То есть Дункель сам сначала через моего слугу подложил ей несколько книг, а затем, когда она увлеклась ими, он стал ей продавать. Торгаш! Он решил сделать деньги на мне!
Бургомистр не знал, что продавать книги его супруге была не главная цель Дункеля. Книги – это только наживка. На самом деле, он попросил сделать ему одолжение, и переписывать некоторые важные для него документы в кабинете бургомистра. На что супруга бургомистра согласилась. Все бумаги переправлялись вместе с прочитанными книгами.
— Судя по тому, что Дункель приходит в Ратушу на заседания, дела его идут не плохо.
— Да! Этот наглец смеялся мне в лицо, когда я приехал к нему домой разобраться! Говорил, что потворству прелюбодеяния он не занимается. А книги может читать, кто захочет, большого греха в этом нет. Видите, какой он лицемер и двурушник! Нечестивец!
А Генриха всё больше интересовала личность жены Фольмера.
— Да, конечно. Бороться с Дункелем – себе во вред. Расскажите, а что в оправдание говорила ваша супруга?
— Вам интересно её мнение?
— Да, я же врач. И должен понимать состояние пациентки.
— Хорошо. Я устроил ей допрос. Она мне откровенно рассказала, что и дома, у родителей. Когда она там жила, с некоторого возраста её начали интересовать сценки людских страстей из церковных книг. Она отмечала их ногтём, а потом зачитывалась до бесконечности. Призналась и в том, что книги ей действительно поставлял Дункель. На мой вопрос, нравятся ли ей эти уродливые картинки и сами романы, ответила утвердительно – да.
— Что произошло дальше?
— Я строго настрого приказал всем слугам не передавать ничего Агнес без моего ведома! Одну из книг мы внимательно изучали в Ратуше с моими писарями. Они пришли к выводу, что шрифт этой книги мог быть только в северных типографиях. Все типографии контролирует церковь. Скорее всего, из Пруссии. Я послал туда письмо, курфюрсту и главе местной церкви, ответа так и не последовало.
Бургомистр не знал, через некоторое время к Дункелю пришла служанка его супруги. Она вытащила из корзины листки бумаг и деньги. Дункель внимательно стал читать, это были документы Фольмера. Сначала он подумал, что это провокация бургомистра. Но, просмотрев на ровный почерк, не прижатые и не скачущие буквы, понял, что написаны они не под давлением.
Карета уже давно стояла у дома, а они продолжали свой разговор.
— После моего дознания, с ней случился первый нервный срыв. Она стала заговариваться. Улыбаться кому-то невидимому. А по ночам билась в «падучей». Переполошила весь дом. Вот вам и непотребные книги! Сплошной разврат тела и ума. Вы понимаете, что это значит? Это значит, что дома я не могу работать в тишине. Мне нужен покой моих мыслей! Жаль, в наше время костры отменили. Но, книги сжигать и запрещать можно.
— Ну, послушайте. Это же очевидно. Её переполняли страсти. Накопленные любовные знания не могли найти выход наружу. Любовник у неё, судя по всему нет.
— Откуда у неё может быть любовник, если она у всех на виду? Весь день окружена слугами и стражниками, следящими за каждым её шагом? Давайте доктор перейдём к делу. Это личное, вот о чём я хотел вас попросить. Я не мог это говорить при посторонних – моей супруге надо сделать операцию, подобную как Елизавете фон Шварценберг. Мне надоело смотреть на самодовольную рожу её мужа. Этот наглец утверждает, его жена теперь озабочена рождением и воспитанием новых солдат для него. Мне бы так.

Доктор догадывался, казначей Дункель не стал бы подсовывать любовные романы Агнес ради жалких денег. Ему требовалось что-то ещё от неё, но что? И если Дункель использовал её в своих корыстных целях, то почему бы и ему не сделать её агентом влияния на бургомистра. Пусть это произойдёт несколько позже, пока Фольмер не свыкнется с новой реальностью. На первоначальном этапе лечения он и сам будет почти диктовать свои условия.
— Мой друг, Отто – неожиданно по-панибратски заявил доктор. — Солдаты рождаются по обоюдному согласию, а вы даже не утруждали себя в этом.
Мне надо поговорить с пациенткой. Причём, это должно быть общение доктора с больной, один на один. В интимной обстановке. Чтобы она раскрыла свои мысли.
— О чём тут говорить? Сделали дело, да и всё. В доме все ждут только вас, когда вы придёте. Впрочем, как хотите. Я бы давно выгнал её из дома, но что на это скажет посланник короля? Что я не учтив, и не умею вести образ жизни как дворяне? Обязательно ткнёт пример с фон Шварценбергом. Обязательно, он этого солдафона терпеть не может. А тут ещё и я. Это конец моей карьере.
Они вышли из кареты, зашли в дом. Прошли в покои супруги. Бургомистр оставил их одних. Их взгляды встретились впервые: его — оценивающий, как у мясника на рынке, её — затравленный. Когда шаги затихли, они начали говорить.
— Вы тот самый страшный доктор? — голос Агнес не дрожал, он звенел, как сломанная ветвь. С надрывом. — Это вы изменили до неузнаваемости Елизавету? Мы с ней делились всеми секретами. А теперь она перестала замечать меня. Мне страшно, доктор. Она мне всё рассказала. Я не хочу подобную операцию. Для меня — это всё равно, что стать растением. Я понимаю, что меня заставят. Но я умоляю вас, не надо.
Она опустилась на колени. Это была не мольба, это была тихая истерика от безысходности. Просила пощады.
— Я всего лишь жертва обстоятельств! — слезы текли по её лицу. — Мой организм, требующий таинств любви, но так и не познавший их, перерос в болезнь! Дайте мне время! Может, через год я найду настоящую любовь!
Доктор Бреннер не предложил ей подняться. Он медленно обошёл кресло, сел, закинув ногу на ногу, и уже сидя в кресле, продолжал цинично смотреть на подобный экземпляр пациента.
— Встаньте, Агнес.
Она поднялась, шмыгая носом.
— Вы образованы? — спросил он, глядя в потолок.
— Родители дали мне хорошее воспитание.
— Это заметно. Обычно в этом городе хорошее воспитание заканчивается на умении не чавкать. А вы же говорите на литературном немецком языке. Это подозрительно.
Он расспрашивал её о прежней жизни, о мечтах, о ценностях. Она отвечала слаженно, как отличница на экзамене. Доктор кивал. Внутри он уже прикидывал: если её мозг не так сильно испорчен, лучше сделать эту девушку своей любовницей. Это даст ему большие преимущества у бургомистра. Власть над ним.
— Скажите, а что от Вас требовал Дункель?
— Он хотел денег за книги.
Да, эта юная женщина была ещё не так изощрена в способах лжи. Как это делают опытные дамы, прожжённые жизнью.
— Давайте так, если сейчас я громко крикну, сюда прибегут ваш муж и слуги, и мы начнём. Предлагаю Вам исповедоваться передо мной, и говорить только правду. Если я ещё раз почувствую фальшь, вам несдобровать.
— Понимаете, он требовал переписывать некоторые документы мужа, и передавать ему через слугу.
— Так это он должен платить деньги за подобные услуги, а не Вы.
— Да, но он объяснял это тем, что если кого-нибудь из нас схватят за руку. То объяснение будет простым, оплата за книги.
— А Дункель скряга, каких ещё свет не видывал. – улыбнулся доктор в ответ. – Он даже за документы, приносящие ему огромные деньги, умудрялся брать деньги. Ловко придумано!
С сегодняшнего дня никаких с ним отношений. А если он начнёт Вас шантажировать, скажите мне. Я найду на него управу через Вашего мужа. Во всём требуется Ваше молчание, особенно при лечении. Лечить мы вас будем долго. И дорого. Для вашего мужа. Для вас — почти безболезненно. Почти.
Агнес согласно кивнула головой. И он позвал Фольнера. Своё резюме бургомистру доктор выложил без обидняков – операция его супруги не требуется. Нужно тщательное терапевтическое лечение и наблюдение, под его присмотром.
— Это хороший метод, — кивнул доктор. — Вся сложность заключается только в одном. Ей требуются длительные сеансы. Это не только приём снадобий, но и различных бальзамов. Обязательное внушение. Я буду говорить с ней о пользе семьи. Часа по четыре. Ежедневно.
На что Фольмер стал возражать.
— Сделайте Вы ей операцию, и забудем об этом. Зачем растягивать? Посмотрите, как Вы шикарно поступили с супругой Фердинанда фон Шварценберга. Прошло совсем немного времени, а её не узнать.
— Господин бургомистр — болезнь бывает у всех одна, а осложнения разными. Как и методы лечения. В вашем же случае, я считаю, операция нанесёт только вред. Больной станет только хуже. Что на это скажет посланник короля? Я за это не в ответе.
Бургомистр мельком глянул на свою, сидевшую на кровати и дрожащую супругу. Пожал плечами, и недовольно буркнул.
— Вам виднее, вы доктор.
— Я выписываю ей очень дорогое, редкое лекарство из Праги. Вся сложность заключается только в одном, ей требуются длительные сеансы. Это не только приём снадобий, но и различных бальзамов. Обязательное внушение.
Бургомистр мельком глянул на свою, сидевшую на кровати и дрожащую супругу. Агнес смотрела на доктора так, как смотрят на мессию, забывшего ключи от рая на облаке.
— Если у Вас есть время возиться с ней. Это даже хорошо, моя карета вечно занята. Я всё оплачу, приступайте как можно быстрее, доктор. По возможности с завтрашнего дня. Пришлю, когда скажите.
— Пришлите к восьми утра, — доктор уже шёл к выходу, думая о своём.
Дверь за доктором закрылась.
***
Агнес приехала и вошла в кабинет доктора. Её прежний страх никуда не улетучился. Она стояла, сжавшись, перед дальнейшей неизвестностью. Кабинет источал запах власти и смерти. Помимо едкого, антисептического запаха едкой карболки и спирта. Чуть поодаль, примешивались запахи различных трав из аптекарского шкафа
— Я, милая фрау, несколько занят, — не поднимая глаз от бумаг, бросил доктор. — Но вы, разумеется, располагайтесь. Если душа просит просвещения, там, на полках, есть всё, и даже Библия в оригинале.
И только после этого она стала рассматривать сам кабинет. Сняла свои перчатки, оглянулась по сторонам, не зная, куда их положить. Пока, наконец, не нашла подходящее место на спинке дивана.
В глубине кабинета стояли уже другие, менее резкие ароматы мебели и книжных переплётов. А в центре комнаты доминировал тягучий запах выделанной кожи докторского кресла.
Столько книг окружало её, Агнес с теплом посмотрела на них, как своим старым знакомым. Разглядывала книги на полках и в шкафу. Долго выбирала среди этого бесчисленного богатства знаний, одну из книг. Развешенная сеть паука уже ждала свою жертву. Тысячи корешков смотрели на фрау, привлекая своими названиями. Как блестит роса, в сплетениях узелков этой страшной сети.
Она пошла к ним, и доктор, делая вид, что изучает лежащий на столе лист, начал внимательно следить за её шагами. Вот дрогнули пальцы у «Молота для ведьм» — мимо. Вот задержалось дыхание у «Фауста» — тоже нет. Он отмечал её остановки, как охотник, изучающий повадки своей добычи.
Это уже не внешняя паутина. Агнес шла уже уверено по ней, совершенно не чувствуя перед собой западню. Клей внутреннего уровня намертво прихватывал её чувства и мысли. И если бы она захотела уйти, то отступление было бы бесполезным.
Правильно расставленные капканы для ловли жертвы действовали безотказно. Она подошла к нужному Бреннеру шкафу, открыла створки и стала внимательно разглядывать его, открыв створки. Слегка нагнулась, шурша шёлком.
Нижняя полка — заповедник для приличных фрау. Благочестивые трактаты, гербарии, труды по повивальному искусству. Протяни руку, сыграй в добродетель. Агнес даже сделала вид, что протянула, но в последний момент брезгливо отдёрнула пальцы.
Доктор бросил взгляд на неё — хорошо, этот этап пройдён. Любопытство взяло верх над её страхами. Она начала осваиваться. Капкан находился уже совсем рядом. Он, как опытный паук, ждал, когда она сама окончательно запутается к паутине. И можно будет не торопясь подойти, не опасаясь, что она улетит.
На средней полке – анатомические труды Везалия, труды по токсикологии. Это наживка для скучающих или излишне смелых. Нет, тут она тоже не выбрала ничего. Она всё ближе подбиралась к той цели, которую доктор выбрал для неё. Ещё немного выдержки. Нет, не должна промахнуться. Сейчас наживка появится прямо перед её глазами.
Теперь она смотрела наверх. Верхняя полка — полка соблазнов. Тут нужно потянуться, привстав на цыпочки, чтобы достать книгу, Зато хорошо читаются названия и авторы. Эта полка капкан для сознания – «Сатирикон» Петрония, «Декамерон» Боккачо, «Метаморфозы» в хорошем переводе. Он специально выдвинул из стопки и оставил «Апулея» с закладкой – шёлковой лентой кровавого цвета.
Она сначала распрямила юбку на платье. А потом потянулась к книге. Доктор улыбнулся, цель была достигнута. Он знал – женщина, лишённая страсти, инстинктивно потянется к тексту, о её первобытной, иррациональной силе. Выбрав эту книгу, Агнес неосознанно подписала согласие на его правила игры.
Агнес углублялась в чтение. Шелест переворачиваемых страниц, запах пыли и типографской краски внезапно вызвали у неё приятные воспоминания о юности. Она сидела точно также в кабинете отца, в тишине читая книги одну за другой. Да! Это были пленительные запахи детства отцовского кабинета. Её мысли от этого немного рассеялись, и она перестала замечать всё вокруг. Агнес так стало хорошо. А сама книга вызывала тёплый отзыв из самых глубин тела.

***
Он отодвинул чернильницу. Звук фарфора о дерево звучал в тишине кабинета неестественно громко.
— Вы читаете «Метаморфозы» Апулея в переводе, — сказал доктор, не поднимая глаз от стола. Его ровный голос, лишённый всякого врачебного пафоса вырвал её из перипетий сюжета. — Весьма странный выбор для дамы, которая жалуется на бессонницу. Латинский синтаксис — лучшее средство от неё. Он усыпляет надёжнее любого лекарства. Вы уже чувствуете тяжесть в веках?
— Вы… вы наблюдали за мной? — встрепенулась она.
— Я лечу вас, — спокойно отвечал он. Страх всегда имеет одну и ту же осанку. Плечи стремятся к ушам. Но, плечи Агнес только что опустились на два дюйма. Это хороший признак.
Доктор встал. Его рост, который в начале пугал её своей монументальностью, теперь казался ей защитой. Он снял с чугунной печи кипящий чайник. Пар вырывается с уютным шипением. Запах мокрого железа и мяты наполняет комнату. Этот звук и запахи вновь ломают начинающиеся заново строиться перегородки страха и волнения.
— Пересядьте сюда, Агнес. Ваши руки холодны, как у утопленницы.
Она подчиняется, встаёт с дивана, и её шёлковое платье цвета увядшей розы шелестит. Делает три шага к столу, невольно ощущая физическое сближение. Чувствуя себя ледышкой перед обжигающим жаром от изразцовой печи.
Доктор наливает кипяток в фарфоровую чашку, бросает туда веточку мяты.
— Выпейте. И пересядьте сюда.
Генрих указывает на тяжёлое дубовое кресло по правую руку от себя. Не напротив, как сажают пациентов, а рядом. На равных.
Агнес садится, кресло скрипит. Она оказывается так близко, что чувствует запах его сюртука — сукно, табак и что-то ещё, звериное, кожаное. Словно бабочка, чувствующая медленное гипнотическое приближение паука. Её женская «истерия» — клубок нервов в солнечном сплетении — начинает неохотно разжиматься. Страх сменяется другим, более древним и опасным чувством — любопытством к этому мужчине.
***
— Позвольте, я не стану задавать вопросы, которые задают все. Скажите лучше, когда вам бывает спокойно? Не «когда вы здоровы», а когда… мир перестаёт казаться чужим.
Агнес вздрогнула, будто её окликнули по имени впервые за долгое время. Она посмотрела на доктора — не как на врача, а как на человека, который не ждёт от неё заготовленных ответов.
— Когда идёт дождь. И когда никто не просит меня улыбаться.
Доктор кивнул, будто услышал не просто слова, а диагноз — точный и горький. Он не спешит с утешениями. Вместо этого берёт со стола тонкую фарфоровую чашку, поворачивает её так, чтобы свет из окна лёг на узор.
— Знаете, фарфор — удивительный материал. Его делают из глины, которую месят, сушат, обжигают, снова покрывают глазурью… и всё ради того, чтобы в итоге получилась вещь, которая боится даже слишком крепкого прикосновения. Но именно в этой хрупкости — её достоинство. Она не притворяется камнем.
— Вы говорите о чашке… или обо мне? – в Агнес вспыхнул жар, не меньший, чем в печи. Она как пойманная бабочка трепетном страхе замерла перед приблизившимся к ней огромным пауком. Все её предыдущие знания были ничто, по сравнению с теми, которыми обладал этот мужчина.
— О том, что не нужно быть крепче, чем вы есть. Иногда, «истерия», как это называют, — просто голос усталости. И он имеет право звучать. – сказал доктор с лёгкой улыбкой, но серьёзно.
Она опустила глаза, но теперь в этом жесте нет покорности — скорее, облегчение от того, что её не станут «чинить».
— Мой муж думает, что если я буду вести себя как Елизавета фон Шварценберг, всё наладится. Как будто можно завести часы, которые давно остановились.
— Часы останавливаются по разным причинам. Иногда — потому что пружина лопнула. А иногда — потому что их забыли завести. Но бывает и так, что они просто устали от собственного тиканья. Им хочется тишины.
Она впервые смотрела прямо на Генриха. В этом взгляде — благодарность и что-то ещё: искра доверия, которая рождается там, где не давят советами. От собеседника повеяло теплом.
— Вы не похожи на тех докторов, что приезжали раньше. Те всё время что-то записывали. Будто хотели превратить мои слёзы в цифры.
— Цифры хороши для рецептов. А для человека нужны слова. И тишина, в которой эти слова могут прозвучать.
Наступила пауза. Дождь стучит по стеклу. Агнес невольно потянулась к чайнику, чтобы налить настой, но рука чуть дрожит. Как у хрупкой ножки бабочки, выдернутая из паутины. Доктор мягко, без напора, подаёт ей чашку — и на мгновение их пальцы почти соприкасаются. Он отводит руку ровно в тот момент, когда она готова принять чашку, будто давая ей пространство, но оставаясь рядом.
— Странно… я вдруг перестала бояться, что сейчас начнётся лекция о моём поведении. – произнесла она шёпотом, почти себе.
— Потому что, Вы здесь не для того, чтобы вас исправлять. Вы здесь, чтобы я смог понять, где вам больно. А если получится — помочь этому месту не болеть так сильно.
Она кивает. И впервые за долгое время её плечи чуть расправляются. Агнес решила, этому человеку можно доверить себя без принуждения. Он будет повелевать ею только потому, что во много раз опытнее её. Надо только внимательно присматриваться и прислушиваться к его действиям и словам. Идти с ним сообща, к его неведомой, пока, для неё цели.
— Спасибо. Это… звучит почти как свобода.
— Свобода редко бывает громкой. Чаще она приходит вот так — в виде паузы, когда никто не требует от вас быть кем-то другим.
Ещё одна пауза. В ней рождается то самое первое чувство — не страсть, а родство: понимание, что перед тобой человек, который видит тебя настоящую и не собирается это использовать.
Агнес и Генрих переглянулись — не заговорщически, а с общим, почти незаметным облегчением.
Яркие свечи на его столе горели чуть ярче, чем в остальном кабинете. Генриха видно в мягком полумраке, он скрывая выражение своих глаз, а её лицо оказалось в круге тёплого, интимного света. Любой румянец, любая влага на её губах были видны ему преувеличенно чётко.
Агнес медленно опустила свой взгляд на колени. Жар уже шёл не от печи — он поднимался от дубовых половиц, от тяжёлого ковра, скапливался под её корсетом. Шёлковое платье цвета увядшей розы вдруг показалось ей жестяной кольчугой. Ребра сдавило.
«Он знает — я замужем за пустотой. Он видит, как я сгораю заживо, пока мой муж считает налоги в Ратуше». Агнес смиренно стала ждать, того необычного и неизведанного состояния, когда его яд сначала начнёт проникать, а затем порциями вливаться в её тело.

***
Настал черёд действия, он встал. Звук отодвигаемого дубового кресла прозвучал как пушечный выстрел. Агнес вздрогнула, но не от испуга. От предвкушения. Он двигался не как лекарь — суетливо и с жалостью. Генрих двигался как палач или как очень опытный любовник: вкрадчиво, заполняя собой пространство. Запах его сюртука — горький табак, дорогая кожа и что-то железное, аптечное — ударил ей в ноздри.
— Ваша рука, — сказал он.
Это не было просьбой. Это была констатация факта.
Она протянула ему левую руку. Сама. Она сделала это раньше, чем разум успел приказать ей отшатнуться, прикрикнуть, напомнить о долге. Она просто вложила свои пальцы в его ладонь.
И мир перевернулся, точка возврата пройдена, дальнейшее стало необратимым.
Его кожа была сухой и горячей, как пергамент, долго пролежавший на солнце. Он не сжал её руку. Накрыл сверху своей, а большой палец начал медленно, невыносимо медленно поглаживать её запястье. Там, где билась синяя жилка.
Агнес смотрела на руки, они словно чужие. Вот её рука — бледная, унизанная фамильным сапфиром, рука женщины, которая умеет только перебирать чётки и принимать соболезнования. А вот его рука — с длинными, узловатыми пальцами, рука человека, который вскрывает гнойники и держит скальпель. Он соединил их.
— Пульс, — произнёс он в тишину. — Сорок ударов в минуту.
Он лгал. Под его пальцем билась синяя птица, пытаясь пробить клетку рёбер. Сердце стучало так гулко, что, казалось, его слышно по всей комнате. Но она не поправила его. Она позволила ему лгать. В этой лжи был их первый общий секрет.
И в эту секунду Агнес поняла, что он уже стал её любовником. Это случилось не в спальне. Это случилось здесь, под шипение чайника, когда он присвоил себе её пульс. Он взял то, что принадлежало только ей, и теперь распоряжается этим.
Что-то тёмное, густое и сладкое, как старый мёд, поднялось из её живота к горлу. Это не было любовью. Любовь — это молитвы и засушенные цветы в библии. Это было чистое, неразбавленное вожделение. Желание принадлежать этому жестокому, всевидящему человеку. Отдать ему ключи от своего тела просто потому, что он единственный, кто догадался попросить их без слов.
Она подняла на него глаза. В его взгляде не было нежности. Там была тяжёлая, оценивающая тьма. Так паук смотрит на свою жертву. Он ждал. Проверял, не хорошо ли она запуталась в его паутине.
Агнес чуть заметно качнулась вперёд. Маленькое движение. Просто перенос веса с одной ноги на другую. Но, в звенящей тишине кабинета это было равносильно падению на колени. Она подалась к нему, подставляя шею — ту самую, на которой он так пристально разглядывал жилку.
— Я… я плохо сплю, доктор, — прошептала она, и голос её был чужим, низким, с трещинкой. — Ваши травы… микстуры не помогают.
Это было приглашение для него. Признание.
Бреннер медленно, давая ей время передумать — время, которого у неё не было, — наклонился. Его колено коснулось края её кресла. Пространство между ними исчезло. Она почувствовала его дыхание на своих губах — мятное, горячее. Это было приглашением ей встать. Последние секунды гипнотического оцепенения перед смертельным укусом бабочки.
Он не поцеловал её сразу. Он замер в дюйме от её рта, и Агнес поняла, что сейчас задохнётся. Она сама — сама! — потянулась к нему, нарушая последние полдюйма пустоты. Прижалась губами к его губам.
Губы оказались жёсткими, обветренными, совсем не похожими на мягкие, всегда влажные губы её мужа. В этом поцелуе не было ни капли ласки. Это был захват. Он впился в её рот, пропитывая его любовным ядом.
Агнес застонала ему в губы — громко, бесстыдно, так, как не стонала за пять лет брака. Она вцепилась в его плечи, сминая плотное сукно сюртука, притягивая его к себе, требуя большего веса, большей тяжести, чтобы этот жар внутри неё, наконец, нашёл выход.
Она уступила. Но это было не падение. Это был мятеж.
Когда Генрих наконец отстранился, губы Агнес горели, а корсет казался орудием пытки. Она смотрела на него затуманенными, пьяными глазами.
— Теперь вы понимаете, — хрипло сказал Бреннер, не убирая руки с её тела. — Ваша бессонница — это просто нерастраченный темперамент.
Агнес улыбнулась. Впервые за много лет её ранимая улыбка была не вежливой маской, а открытым приглашением. Она поняла, что пропала окончательно, и эта мысль принесла ей самое острое, почти болезненное облегчение в её жизни.
Теперь этот кабинет принадлежал им двоим. А за дубовой дверью, в мире колоколов и бургомистров, для Агнес фон Эльц больше не существовало ничего, кроме этого шипящего чайника и жёстких губ доктора.
***
— Вам нужно принимать любовные капли в постели.
Супруга бургомистра приняла эти слова, как окончательное приглашение утонуть в его паутине, она мгновенно воспылала всем телом.
— Да, но кто же будет практиковать эту процедуру? – её лицо стало пунцовым от предвкушения.
— Если вы позволите, то с вашего позволения это буду делать я. – ответил ей доктор.
Она схватила веер, и отчаянно замахала им, как бабочка перед взлётом.
— Я согласна и вся трепещу в ожидании своего скорейшего выздоровления. Жду эти ваши волшебные капли.
До этой секунды она могла ещё лгать себе. Могла убеждать себя, что пьёт эти горькие травы ради здоровья, что осталась в кабинете из страха перед ним, что её щеки горят только от температуры.
Но когда он посмотрел на неё в упор — в полумраке кабинета его глаза казались абсолютно черными, без белка — она увидела в них своё отражение. Маленькую, съёжившуюся фигурку. Женщину в шёлковом платье, которая пять лет была удобным, холодным предметом интерьера в доме Отто Фольмера.
В этот миг у неё перед глазами пролетел тот разговор с родителями. Они требовали от неё согласиться на этот брак с бургомистром. Так как, несмотря на верную службу у короля, у отца был небольшой доход. Они еле сводили концы с концами. Кроме неё в семье ещё были дети. Их надо было вырастить и выучить.
И поэтому, ей надо усвоить. Любовь – это не главное в жизни. Главное, удачный брак. Вести себя как полагается замужней женщине — во всём соглашаясь с волей мужа. Быть покладистой, не прелюбодействовать. А иначе, он вернёт её в семью и потребует обратно приданное.
Мать с подругой отдельно нашёптывали раскрасневшейся до корней волос девушке, какими надо пользоваться ухищрениями, чтобы муж оставался ей доволен. При этом, мать сама иногда всхлипывала, то ли оттого, что ей было жалко свою дочь, то ли она предавалась воспоминаниями.
Но, главный принцип в её родителей был — не лгать в своей семье.
«Ложь — это грех, — продолжала она свой внутренний суд. — А то, что происходит сейчас — самая честная вещь на свете. Я хочу этого человека. Я хочу его так, как умирающий от жажды хочет воды. Я хочу, чтобы эти жестокие пальцы оставили синяки на моей коже. Если я сейчас встану и уйду, я совершу святотатство. Я предам саму себя, ту Агнес, которая задыхалась в корсете и мечтала броситься в ледяной Рейн.
Я притворяюсь живой ради Фридриха. В доме же мужа всегда была мёртвой. Продолжать этот фарс — вот настоящий блуд. А то, что я собираюсь сделать… это просто возвращение к жизни. Крещение огнём. Он не человек. В городе шептались, что Бреннер якшается с дьяволом. Что он вскрывает мертвецов не ради науки.
«Пусть, — с мрачной радостью подумала Агнес. — Пусть он дьявол. Тем лучше. Дьявол не уводит чужих жён. Он забирает проклятые души. Фридрих думает, что женат на фарфоровой пастушке. А я давно проклята. Моя «истерия» — это и есть печать преисподней. Генрих не совращает меня. Он просто пришёл забрать своё. Он — мой инквизитор. И я с радостью взойду на его костёр. По крайней мере, на душе мне впервые в жизни будет тепло».
В этот миг произошёл перелом. Страх сгорел дотла, репутация пала. На его месте осталась только звенящая, бесстыдная пустота, требующая заполнения. Она хотела, чтобы он взял её прямо здесь, на этом диване, среди книг о разложении и склянок с ядом. Она хотела стать такой же мёртвой и свободной, как те, кого он вскрывает по утрам.
Сначала Агнес почувствовала только лёд. Ледяная игла прошила позвоночник от затылка до копчика. Это был животный, первобытный ужас пойманного зверька. Сейчас он разорвёт её платье, обнажит то, что принадлежало только мужу, то, что она сама ненавидела видеть в зеркале — бледную плоть, покрытую красными следами от китового уса.
Кончик его пальца был сухим и шершавым. Он не давил. Он просто грел. Тепло от его кожи начало просачиваться сквозь плотный шёлк платья и жёсткий, впившийся в ребра корсет. Оно спускалось ниже, к тому самому месту под ложечкой, где последние пять лет жила только сосущая, холодная пустота.
Её соски, сжатые и ноющие от тесноты китового уса, мгновенно отозвались на это тепло. Они болезненно, остро затвердели. Агнес в панике скосила глаза вниз. Нет, шёлк не топорщился, тяжёлая ткань платья скрывала предательство её собственного тела. Но она чувствовала их. Чувствовала так остро, словно на них капнули расплавленным воском. Ей стало безумно, до головокружения стыдно. И от этого стыда внизу живота потянуло тугой, сладкой, запретной судорогой. Тело открыто бунтовало, и требовало исполнения желаний.
Он протянул руку. Его пальцы легли на узел шнуровки. Агнес замерла, боясь вдохнуть. Воздух в кабинете был слоистым. Снизу, от изразцовой печи, поднимался жирный, уютный дух берёзового дыма. Наверху, под самым потолком, висел десятилетиями копившийся запах старых фолиантов и карболки. А между ними, на уровне её губ, стоял он. Табак. Дорогая выделанная кожа. И что-то ещё, от чего колени девушки стали ватными. Запах хищника, который выследил добычу и теперь не собирается её отпускать.
— Выдохните, — приказал он.
Это слово ударило по нервам. Это был не совет врача. Это был приказ укротителя.
Она выдохнула.
Она сделала это не потому, что хотела вдохнуть. Она сделала это, потому что его голос парализовал её волю. Воздух со свистом вышел из лёгких, и в ту же секунду его палец нажал сильнее. Не грубо. С пугающей, хирургической точностью.
Тр-р-рак.
Тихий, влажный звук лопнувшей жилы. Китовый ус — стальная кость, которая держала её в узде, которая не давала ей дышать полной грудью все эти годы, — переломился пополам.
Агнес вздрогнула всем телом. Но это была не судорога страха. Это был кульминационный, сладострастный спазм освобождения.
Стальная клетка на рёбрах рассыпалась. Давление исчезло. В первый раз её лёгкие перед мужчиной расправились так, будто она вынырнула со дна Рейна. Воздух ворвался в грудь хлынувшим потоком, закружил голову, ударил в виски. Вместе с кислородом в неё хлынул запах этого кабинета — табак, кожа, сушёные травы и его кожа.
Корсет обмяк. Он больше не держал её осанку. Он превратился в тряпку. Шёлк платья, освободившись от жёсткой опоры, прилип к коже там, где выступила испарина. Агнес стояла, боясь пошевелиться. Ей казалось, что если она двинется, то рассыплется в прах.
Она посмотрела на доктора.
Его лицо было бесстрастной маской. Он не улыбался. Он смотрел на её шею, как паук перед тем, как вспрыснуть свой любовный яд, где под бледной кожей бьётся синяя жилка — быстро-быстро, словно пойманная в его сети бабочка. Он наблюдал за ней, как за редким насекомым, расправившим крылья.
И Агнес вдруг поняла страшную, пьянящую вещь – ей не было стыдно.
Стыд остался там, в ледяном осколке, вместе с лопнувшим китовым усом. Сейчас, под его немигающим, тяжёлым взглядом, она чувствовала только кристальную, звенящую ясность. Он сломал её корсет, забрав защиту. Генрих обнажил её перед ней самой. И вместо того, чтобы отвернуться, она хотела, чтобы он сломал Агнес окончательно.
Её рука, живущая своей, отдельной от разума жизнью, медленно начала подниматься. Пальцы, холодные как у мертвеца, потянулись к его руке. Она накрыла его ладонь своей.
Он внимательно рассматривал не фрау фон Эльц, а нагую, трясущуюся, со скомканным платьем в ногах. Изнывающую от желания девушку, которое она сама хотела испытать…
***
Очнувшись, Агнес нашла себя ползающей по дивану. Она стояла на коленях и, как собака, обнюхивала смятые шёлковые подушки, пытаясь уловить его запах. Застонав, она мельком глянула на стол. За ним сидел доктор, уже полностью одетый. Агнес рухнула обратно в подушки, подставив ему беззащитную спину.
— Генрих… Что со мной? Что я сейчас делала?
— Ты? То, что по обыкновению делают все любящие женщины — искала в постели запахи любимого мужчины, когда он уходит.
— А почему я ничего не помню? У меня опять была «падучая»?
Доктор оторвался от исписанного листа. Посмотрел на обнажённое тело Агнес.
— «Падучая»? Мы же только что совместными усилиями излечили её. И даже если нам придётся расстаться, она не вернётся. Истерия — это просто запертый клапан. Ты его открыла — пар вышел. «Падучая» уходит сразу, как только человек увлекается своим любимым занятием. Его мысли спокойны и перенастраиваются в нужном направлении,
— Тогда почему я чувствовала, как меня трясло и колотило?
— А! Это называется «катарсис», душа моя. Когда тело испытывает состояние счастья от восторга так сильно, что мозг на время отключается за ненадобностью. Можешь об этом спросить свою любую подругу. Те, с кем происходила подобное, все тебе подтвердят.
— Мне холодно. Согрей меня.
— Сейчас. Помогу тебе одеться. Скоро прибудет карета.
Агнес улыбнулась и поднялась. Генрих подошёл, и после долгого, долгого поцелуя они начали надевать её платье. Он так нелепо сражался с крючками и шнуровкой, пытался застегнуть корсет, что Агнес хохотала в голос. Она задыхалась от смеха, глядя, как этот всевластный, жестокий палач её души путается в рукавах.
Процесс останавливался из-за её задорного, искреннего смеха. Этот смех ободрял и то, что она вдруг с пугающей ясностью поняла природу его неопытности. Либо женщин в его жизни было преступно мало, либо все они были безмолвными простолюдинками, не имеющими одежды богатых женщин. Впрочем, он же доктор, и обнажённые тела женщин ему подавались в готовом виде.
Чем больше она смотрела в его чёрные, бездонные и озабоченные глаза, тем больше её разбирал смех. Смех девушки перерос в протест, она только взлетела перед самыми облаками. А теперь её снова одевая, запирают в темницу больно сдавливающего тело китового уса, человек с таким же каменным лицом, как и всё её окружение. Расчётливый разум же доктора подсказывал – её сеанс закончен, она должна покинуть это помещение, и уехать

Она уже перестала смеяться. И только улыбалась лучезарной улыбкой. Ожидая хоть немного ответного тепла от такого же бездушного существа, как и муж. Обладающего мужской силой и обаянием дьявола. Её полёт закончен. Ей связывают крылья, зашнуровывая платье. Перед тем, как снова опустить в ту сырость и в тот могильный холод подвала, в котором её содержали до этого дня. Она стояла перед ним, как наряженная кукла, которую скоро увезут, и улыбалась протестуя.
Ему пришлось повернуть её, так как она всё не уходила. И хлопнуть ладонью сзади. Она шла к двери, оглядываясь и улыбаясь ему. А когда вышла из двери, увидела кучера и лениво махавшую хвостом лошадь, то начала кривиться. Как будто не муж прислал за ней давно стоявшую карету, а сам Дьявол.
Её улыбка превратилась в ужасную гримасу. Врата Рая были заперты для неё с двух сторон, этими двумя бессердечными существами. Её тепло, её полёт души и тела их нисколько не интересовали. Главным же в жизни для мужа и доктора были два постулата: эгоистическая рациональность и сугубо личный корыстный интерес.
***