Глава VII. Паника (Глава 7)

Агнес фон Эльц вошла в кабинет доктора бесшумно, словно тень, но в её движениях не было прежней робости. Едва заперев за собой тяжёлую дубовую дверь, она стремительно подошла к Генриху и сразу обняла его за шею, прижимаясь всем телом. В её глазах, устремлённых на него, светилась трогательная улыбка — улыбка женщины, которая больше не могла и не хотела скрывать свою сокровенную любовь. Но за этим светом доктор Бреннер безошибочно разглядел острую, лихорадочную тревогу и отчаянное желание во что бы то ни стало продолжить их тайные отношения.
Генрих мягко ответил на объятия, но его ум оставался холодным. Он слишком хорошо понимал эту юную, не по годам умную женщину: одной только слепой страсти и романтических вздохов ей скоро станет мало. Её натуре требовалось нечто большее.
Агнес чуть отстранилась, заглядывая ему в лицо, и тихо, но уверенно произнесла:
— Я вновь готова принимать капли любви, Генрих.
Бреннер серьёзно посмотрел на неё, сохраняя тон практикующего врача, за которым скрывался их общий секрет:
— Это лечение — строго обязательное предписание, Агнес. Отступать от него нельзя. Принимать вы их будете регулярно, через каждые четыре-пять дней.
Он аккуратно высвободил свои руки, указал на массивный рабочий стол, заваленный рукописями и флаконами, и жестом пригласил её:
— А сейчас — присядьте в моё кресло, прошу вас.
Агнес осторожно опустилась в глубокое кожаное кресло доктора. Она с благоговением и робким трепетом принялась рассматривать массивную дубовую столешницу, заставленную колбами, свитками и непонятными инструментами. Девушка медленно, почти ласково повела ладонями по гладкому, потемневшему от времени дереву, словно пытаясь прикоснуться к самой тайне этого кабинета.
Доктор Бреннер, напротив, находился в превосходном, даже приподнятом расположении духа. В его глазах горел торжествующий огонь — сегодня настал его час. Город был охвачен ужасом, и Генрих знал: когда паника достигнет пика, испуганная городская власть сама приползёт к нему и упадёт в его руки.
Он с лёгкой улыбкой опустился на мягкий стул, предназначенный для пациентов, откинулся на спинку и заговорил, глядя на Агнес:
— Знаете ли вы, дорогая Агнес, сколько лет я отдал чистой практике? Годы. Десятилетия. И все эти годы я наблюдал, как мои почтенные коллеги пичкают несчастных больных снадобьями, которые в большинстве своём абсолютно бесполезны. Медицина застряла в дремучем прошлом. До сих пор чахотку пытаются укротить толчёным жемчугом и порошком из египетских мумий, лихорадку изгоняют кровопусканием до полного изнеможения, а от душевных расстройств прописывают втирание ртути и прикладывание живых лягушек к темени. Это не лечение. Это слепое шарлатанство, прикрытое латынью.
Бреннер подался вперёд, и его тон стал тише, но весомее:
— Когда я это осознал, я перестал следовать догмам. Я начал искать новые пути. Стал создавать собственные лекарства и проверять их действие… на живых людях. Разумеется, мои пациенты ни о чем не подозревали, думая, что принимают обычные микстуры. Большую часть рецептов и скрытых истин я по крупицам выкапывал из древних, полузабытых книг. И среди всей этой руды мне удалось отыскать настоящую жемчужину. Я нашёл лекарство от чумы.
***
Агнес внимательно, не отрывая взгляда, выслушала признание доктора. На её лице отразилась сложная гамма чувств — от священного трепета перед его гением до чисто житейского, женского понимания. Она слегка наклонилась над столом, продолжая гладить ладонью старое дерево, и тихо произнесла:
— Должно быть, Генрих, это открытие принесло вам огромное состояние… Раз вы нашли настоящие лекарства от стольких болезней, перед которыми бессильны другие врачи, вы, верно, стали очень богаты?
Она ненадолго замолчала, её глаза подёрнулись дымкой печали и сочувствия. Агнес опустила руки на колени и добавила ещё тише, почти шёпотом:
— Мой муж, Отто, рассказывал мне о вашей беде… Он говорил, что несколько лет назад на ваш дом напали. Вас ограбили, а вашу бедную жену жестоко пытали и убили. Отто утверждал, что те негодяи искали именно ваши деньги. Золото, которое вы заработали своим ремеслом.
Доктор Бреннер на мгновение замер. Упоминание о погибшей жене и слова бургомистра, пересказанные Агнес, заставили его взгляд на секунду похолодеть, но внешне он сохранил абсолютное, пугающее спокойствие.
***
Доктор Бреннер горько и коротко усмехнулся. Этот звук, лишённый всякого веселья, заставил Агнес вздрогнуть. Он поднялся со стула, сделал медленный шаг к окну и, спиной к ней, заговорил. Голос его звучал ровно, но в нем вибрировала сталь.
— Отто Фольмер знает лишь то, что ему позволено знать, Агнес. Как и весь остальной мир. В ту ночь грабители пришли вовсе не за золотом. И даже не за моей бедной женой. Они пришли за мной.
Генрих повернулся к ней, и Агнес увидела, как сузились его зрачки.
— Мне посчастливилось остаться в живых лишь потому, что до рассвета я задержался у постели тяжелобольного пациента. В те годы я жил в соседнем королевстве — государстве с абсолютной монархией, где воля короля была единственным законом. Когда я накопил достаточно опыта и создал целую коллекцию уникальных, действенных лекарств, способных спасать тысячи жизней, я совершил глупость. Я поверил в просвещённость короны.
Бреннер подошёл ближе к столу, оперся о него ладонями и заглянул Агнес в глаза:
— Король милостиво принял меня в своём роскошном дворце. Я с открытым сердцем поведал ему о своих успехах. Я предложил великое дело: при поддержке королевской власти открыть множество новых аптек по всей стране. Это спасло бы подданных от вымирания, а королевскую казну наполнило бы небывалым доходом. Знаете, что ответил монарх? «Я подумаю над вашим предложением, доктор». Он улыбался мне. Но за его спиной стояли мои почтенные коллеги — придворные доктора. Зависть, Агнес. Обычная, чёрная зависть. Они нашептали королю свои ядовитые советы, убедив его, что мои лекарства — колдовство или подрыв их авторитета. И королевский приговор был вынесен втайне.
Доктор выпрямился, его лицо превратилось в неподвижную маску.
— Когда пепел на пожарище моего дома ещё не остыл, а тело моей замученной жены не было предано земле, я получил письмо. Лично от короля. В нем он лил крокодильи слезы, соболезнуя моей тяжёлой утрате. Прочитав эти строки, я похолодел. Откуда королю, запертому в своём дворце, было так быстро узнать о ночном ограблении на окраине? Ответ был один: он сам послал этих убийц. И тогда я понял, что моя жизнь висит на волоске. Наёмники выполнили работу лишь наполовину, меня не было дома. А значит, королевский суд оправдает их, стража выпустит на свободу, и очень скоро они вернутся, чтобы закончить дело.
— Что же вы сделали? — тихо, едва дыша, спросила Агнес.
— Я начал действовать, — в глазах Бреннера мелькнул опасный, торжествующий блеск. — Я не стал ждать. При помощи золота я тайно выкупил этих грабителей у продажной тюремной стражи. Вместе со своими верными помощниками я запер их в подвале. И провёл над ними операции. Я применил все свои знания анатомии, чтобы сделать из них живых, дышащих калек. Они получили то, что заслужили.
Он сделал паузу, давая Агнес осознать услышанное.
— После этого оставаться в королевстве было нельзя. Я бежал. Я заранее нашёл место, где королевская рука не сможет до меня дотянуться. Эти немецкие земли, с их вольными городами и относительной независимостью от королей — идеальное убежище. Здесь, Агнес, власть принадлежит не коронованным тиранам, а бургомистрам и Магистрату. Власть, которую так легко свести с ума… обычной паникой.
***
Агнес слушала его, едва переводя дыхание. Рассказ о жестокой королевской зависти и страшном, холодном возмездии в подвале должен был ужаснуть её, но вместо этого он вызвал в её душе лавину противоречивых чувств. Ужас перед той леденящей кровь силой, которой обладал этот человек, странным образом переплёлся с глубокой, разрывающей сердце жалостью к его преданному прошлому.
Она медленно поднялась с кресла и подошла к Бреннеру. Её руки слегка дрожали, когда она вновь коснулась его плеч, но взгляд был полон фанатичной, лихорадочной преданности.
— Боже мой, Генрих… — прошептала она, и в её глазах блеснули слезы сострадания. — Какую бездну вам пришлось пережить. Король… этот коронованный палач отнял у вас всё. Вашу любовь, ваш дом, ваш великий труд. И ради чего? Ради горстки завистников, которые не стоили и одного вашего взгляда!
Она прижалась лбом к его груди, чувствуя ровный, пугающе спокойный стук его сердца. Страх перед его безжалостностью не оттолкнул её — он заворожил её, подчинил её волю, превращая юную женщину в верную последовательницу.
— Те грабители… они получили по заслугам. Это было не преступление, это был высший суд, — Агнес резко подняла голову, и доктор увидел, как её трогательная улыбка сменилась решительным, опасным блеском. — Весь мир обошёлся с вами как с чудовищем, но вы — гений.
Вы правы, эти короли и монархи заслуживают гибели. Если этот мир не желает принимать ваше лекарство и ваш свет по доброй воле, значит, он должен подчиниться вам через страх. Расскажите мне… Расскажите, что мы сделаем здесь, в этом городе? Я хочу помочь вам. Хочу, чтобы те, кто мнит себя властью, приползли к вашим ногам.
Бреннер посмотрел на неё сверху вниз, и на его губах заиграла едва заметная, торжествующая улыбка. Он понял, что теперь эта женщина принадлежит ему полностью — не только телом, но и душой.
***
Доктор Бреннер мягко, но властно положил ладони на плечи Агнес, побуждая её снова опуститься в его глубокое кресло. Когда она села, он оперся руками о край столешницы, лицом к ней, и его голос зазвучал с вкрадчивой, завораживающей серьёзностью.
— Дорогая Агнес. Я пригласил вас сесть за свой стол, потому что знаю: у вас живой, пытливый ум, способный на большее, чем пустые разговоры светских дам. И я хочу, чтобы вы продолжили моё дело.
Он обвёл взглядом кабинет, словно безмолвно указывая на масштабы своей работы, и вздохнул с едва заметной усталостью:
— Вы знаете, что я почти весь день нахожусь в разъездах. Я либо читаю лекции на медицинском факультете, либо пропадаю на бесконечных заседаниях в Ратуше. По вечерам же, когда город засыпает, я провожу сложные хирургические операции. Мне катастрофически не хватает рук, Агнес.
Посмотрите: слева от вас на столе лежат тетради. В них я собрал свои личные рекомендации и наблюдения в поисках новых лекарств, а также подробные записи уже проведённых опытов. А справа — книги, редкие медицинские трактаты и труды, которые меня крайне интересуют. Но к ним я пока даже не притрагивался из-за вечной нехватки времени.
Бреннер заглянул ей прямо в глаза, и его тон стал почти просительным, но в то же время непреклонным:
— Прошу вас, начните разбирать эти трактаты. Теперь, когда вы избавлены от многих светских обязанностей, у вас много свободного времени. Сидите здесь, в тишине моего кабинета, изучайте их и пишите. Станьте моим вторым разумом.
Агнес смотрела на исписанные листы и старинные фолианты. Её пытливый, острый ум, подстёгнутый недавним признанием доктора о покалеченных грабителях, мгновенно дорисовал то, о чем Генрих предпочёл умолчать. Она смутно, но отчётливо догадывалась, какого рода ночные операции он проводит. Перед её мысленным взором предстали безмолвные фигуры людей, одетых в погребальные саваны, над которыми в полумраке анатомического театра склонялся доктор с ножом в руке.
Более того, холодная волна озарения подсказала ей: она сама, принимая его «капли любви» каждые четыре-пять дней, тоже является частью его масштабных, скрытых операций. Она была его подопытной, его живым инструментом.
И всё же, вопреки всякому здравому смыслу, в её душе не возникло протеста. Страх и ужас окончательно растворились в фанатичном обожании. Она полностью, без остатка подчинилась воле своего господина. Любые его действия, какими бы пугающими они ни были, теперь казались ей высшим благом. Он так хочет — а значит, так тому и быть.
— Я сделаю всё, как вы просите, Генрих, — тихо, но твёрдо ответила Агнес, бережно подтягивая к себе верхнюю тетрадь из левой стопки.
— Я и не сомневался в вас, — Бреннер тепло улыбнулся, и эта улыбка мгновенно стёрла с его лица маску безжалостного экспериментатора. Он выпрямился, накинул на плечи тяжёлый дорожный плащ и взял со шляпной полки треуголку. — Ну а теперь мне пора. Нас ждут великие дела, Агнес. Я еду в Ратушу, к вашему почтенному супругу.
Он запечатлел на её лбу короткий, почти отеческий поцелуй и стремительно вышел из кабинета. Тяжёлая дубовая дверь закрылась, оставив Агнес в звенящей тишине наедине с чужими секретами, медицинскими тайнами и первыми шагами к той великой буре, которая вот-вот должна была разразиться над городом.
***
Зал заседаний городского Совета тонул в тяжёлых сукнах и полумраке, едва разгоняемом дюжиной толстых восковых свечей. За длинным дубовым столом собрался весь цвет местной знати — человек пятнадцать, вершивших судьбу вольного города. Возглавлял собрание бургомистр Отто Фольмер, чье бледное лицо сегодня казалось особенно озабоченным. Напротив него, сохраняя пугающее спокойствие, сидел доктор Генрих Бреннер.
Вдоль стен на бархатных стульях расположились знатные дамы. Среди них выделялась Елизавета фон Шварценберг — женщина острого ума, чей супруг Фердинанд во всем полагался на её суждения. Елизавета редко говорила громко, но умела мимоходом бросить фразу, которая полностью меняла направление беседы. Рядом с ней сидели её приятельницы, богатые горожанки Гизела фон Кройц и Амелия фон Штаден. Бургомистр Фольмер благосклонно разрешал им присутствовать, ценя их влияние в свете, но сегодня их длинные языки сослужили Совету дурную службу.
Разговор начался со смутных известий. Говорили о каком-то неведомом недуге, поразившем пригороды.
— Господа, мы должны сохранять благоразумие, — тяжело пробасил казначей Дункель, вцепившись руками в подлокотники своего кресла. — Если мы поддадимся глупым страхам и объявим карантин, торговля встанет! Закрыть ворота — значит задушить городскую казну. Мы не можем пойти на это из-за пары захворавших крестьян на дальних хуторах!
— Пары крестьян, почтенный Дункель? — Елизавета фон Шварценберг изящно поправила кружевной воротник и переглянулась с подругами. — Если бы это было так. Но слухи из предместий приходят куда более зловещие. Не так ли, Гизела?
Гизела фон Кройц только этого и ждала. Она подалась вперёд, округлив глаза, а её голос сорвался на таинственный шёпот:
— Ах, если бы только хутора! На постоялом дворе у Восточных ворот вчера скончался проезжий купец. Мне шептали, что бедняга сгорел за три часа! Он просто пил эль, а потом упал, исторгая чёрную пену, и кожа его в один миг покрылась трупными пятнами, словно он пролежал в могиле неделю!
По залу прошёл недобрый гул. Доктор Бреннер слегка приподнял голову, взглянул на Гизелу и негромко, как бы между прочим, заметил:
— Быстротечность — первый признак того, что миазмы в воздухе набрали критическую силу. Внутренние органы сгнивают до того, как несчастный успеет помолиться.
Эти слова практикующего медика, сказанные столь обыденно, упали на благодатную почву. Воображение собравшихся вспыхнуло.
— Чёрная пена? — подхватила Амелия фон Штаден, хватаясь за веер. — А мне конюх божился, что в южной деревне скот падает замертво! И ладно бы скот — люди теряют рассудок перед смертью! Бегают по улицам, лают как собаки и кусают родных, передавая эту заразу через слюну! Это не просто болезнь, это проклятие, оно передаётся даже через взгляд!
— Глупости! Бабьи сказки! — выкрикнул Фердинанд фон Шварценберг, хотя по его лбу уже покатился крупный пот. — Как болезнь может передаваться через взгляд?
— А вот и может! — горячо возразила Гизела. — Воздух стал густым, как кисель! Говорят, на западе птицы замертво падают с неба прямо в колодцы, отравляя воду! Стоит сделать глоток — и язык отнимается, а тело раздувает так, что одежда трещит по швам!
Совет стремительно терял остатки хладнокровия. Члены магистрата переглядывались, бледнея. Каждый вспоминал какую-то услышанную на рынке небылицу и, подогретый общим страхом, выдавал её за истину. Воображение знати рисовало страшные картины: безумные толпы, гниющие заживо люди, падающие с небес вороны.
— Доктор Бреннер! — бургомистр Отто Фольмер нервно перебирал пальцами тяжёлую золотую цепь на груди. — Вы молчите! Что это за напасть? Как нам назвать то, что идёт на город?
Генрих Бреннер выдержал паузу. Он обвёл взглядом напуганных, накрутивших самих себя до истерики людей. Казначей Дункель уже не думал о казне, он испуганно трогал собственную шею, выискивая припухлости. Елизавета фон Шварценберг побелевшими губами шептала молитву. Защита города была сломлена без единого выстрела — их собственным страхом.
Доктор медленно поднялся. Каждая складка его чёрного кафтана подчёркивала торжественность момента.
— Вы сами назвали признаки, господа, — тихо, но так, что его услышал каждый уголок зала, произнёс Бреннер. — Чёрная пена, мгновенное гниение, порча воды и воздуха… У этого бедствия есть лишь одно древнее и страшное имя.
Он сделал короткий вдох, и в тишине зала его приговор прозвучал как удар топора:
— Это Чума.
Слово было произнесено. Словно плотину прорвало — зал Ратуши взорвался паническим криком. Торговцы вскакивали с мест, опрокидывая тяжёлые стулья, Амелия фон Штаден лишилась чувств, свалившись на руки Гизеле, а бургомистр Фольмер беспомощно смотрел на доктора, понимая, что отныне его власть закончилась.
Город был готов упасть в руки Генриха Бреннера.
***
Слово «чума» эхом покатилось под сводами зала, и благообразное собрание вольного города в один миг превратилось в охваченную ужасом толпу. Знатные мужи кричали, перебивая друг друга, кто-то требовал немедленно закладывать кареты и бежать в дальние поместья, а бургомистр Отто Фольмер лишь растерянно переводил взгляд с одного бледного лица на другое. Он был воином, политиком, но против невидимого чёрного савана, опускавшегося на город, он был бессилен.
Вдруг над этим хаосом прозвучал резкий, срывающейся на фальцет голос Фердинанда фон Шварценберга:
— Тише! Побойтесь Бога, тише! Мы режем друг друга словами, пока смерть стоит у ворот! Посмотрите на нас — мы солдаты и торговцы, что мы смыслим в этой заразе? Нам нужен тот, кто знает врага в лицо!
Он указал дрожащим пальцем на неподвижную, строгую фигуру Бреннера.
— На время карантина, пока эта чёрная година не минует наши стены, мы должны передать всю полноту исполнительной власти и заботу о порядке одному человеку. Доктору Генриху Бреннеру! Пусть его слово станет законом для Ратуши, стражи и горожан!
В зале на мгновение воцарилась тишина. Идея, рождённая чистым страхом, показалась испуганным магистратам спасительной соломинкой. Раздались одобрительные возгласы, перерастающие в гул согласия.
— Вы с ума сошли! — казначей Дункель с силой грохнул кулаком по дубовому столу, отчего подсвечники жалобно звякнули. — Передать власть магистрата врачу? Вывесить белый флаг перед первым же слухом? Я против! Запереть город, остановить торговлю, да ещё и отдать ключи от казны чужаку? Этому не бывать!
— Почтенный Дункель прав, — раздался холодный, удивительно спокойный голос Елизаветы фон Шварценберг. Она поднялась со своего места, гневно и презрительно глядя на собственного мужа. — Страх ослепил вас, господа. Вы готовы добровольно сложить с себя полномочия, данные вам законом и городом, и вручить их человеку, чьи цели нам неизвестны? Я решительно против этого безумия. Назначьте доктора главой санитарной службы, дайте ему аптекарей, но не отдавайте город!
Но голоса этих двоих — казначея, спасавшего золото, и умной женщины, сохранившей остатки разума — потонули в новой волне панического крика. Большинство магистратов, подогретые страшными рассказами Гизелы и Амелии, уже видели на своих порогах гробовщиков. Им нужен был спаситель, диктатор, который снимет с них ответственность за выживание.
— К черту торговлю, Дункель! Мы все сдохнем до субботы! — выкрикнул кто-то с конца стола. — Бреннера! Пусть доктор правит!
Бургомистр Отто Фольмер, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног, посмотрел на доктора. В глазах мужа Агнес читалась немая мольба о помощи и полная капитуляция.
Генрих Бреннер стоял в полумраке зала, и лишь едва заметная, хищная искра в его глазах выдавала абсолютный, леденящий триумф. Власть, которая когда-то растоптала его жизнь в абсолютной монархии, здесь, в свободном немецком городе, сама без боя падала в его руки. Через страх. Через панику.
***
Заседание было объявлено закрытым, но привычного чинного прощания не случилось. Магистраты и знатные мужи расходились в полном оцепенении и лихорадочной спешке. Настроение в зале Ратуши сделалось удушающим, пропитанным липким, животным страхом. Члены Совета едва переглядывались, кутались в свои тяжёлые плащи, словно те могли защитить их от невидимой заразы, и стремились как можно быстрее покинуть Ратушу, чтобы запереться в собственных домах. Казначей Дункель уходил один, яростно сжимая кулаки и злобно зыркая на коллег, а Елизавета фон Шварценберг, бледная и прямая как стрела, прошла мимо Бреннера, одарив его долгим, полным тяжёлого подозрения взглядом. Но её молчаливое сопротивление уже ничего не решало.
Доктор Генрих Бреннер не спешил уходить. Он мысленно торжествовал. Каждый панический вздох в этом зале, каждая безумная небылица, рождённая воображением испуганных обывателей, отзывались в его душе глубокой, мрачной радостью. Болезнь в предместьях была лишь искрой, но паника — о, паника сделала за него всю остальную работу. Страх перед неведомым оказался куда эффективнее любого яда или оружия. Власть, которая казалась незыблемой, растаяла от одного только слова «чума».
Из размышлений его вырвал восторженный, приглушенный шепот. К нему, шурша дорогими шелками, торопливо подошли Амелия фон Штаден и Гизела фон Кройц. О недавнем полуобморочном состоянии Амелии не было и следа — её глаза лихорадочно блестели от волнения и причастности к великому событию.
— Доктор Бреннер! Поздравляю вас, это абсолютный, невероятный успех! — Гизела заговорщически схватила его за рукав кафтана, преданно заглядывая в лицо. — Вы видели этих трусов? Они отдали вам город без единого возражения! Вы наш спаситель, наш истинный покровитель!
— Да, доктор, вы держались как истинный триумфатор, — подхватила Амелия, обмахиваясь веером, хотя в прохладном зале Ратуши в этом не было нужды. — Мой рассказ о безумцах и конюхе пришёлся как нельзя кстати, не правда ли? Воображение этих глупцов само дорисовало всё, что вам было нужно. Теперь Ратуша у ваших ног!
Бреннер позволил себе лёгкую, едва заметную полуулыбку, скрывающую его истинное презрение к этим излишне болтливым дамам, которые сослужили ему службу, даже не осознавая своей истинной роли.
— Ваша проницательность и чуткость к городским слухам сегодня спасли этот Совет от роковой медлительности, сударыни, — мягко ответил он, слегка склонив голову. — Благодарю вас. Теперь мне нужно принять дела и позаботиться о порядке. Доброй ночи.
Оставив сияющих от гордости приятельниц, доктор Бреннер медленным, уверенным шагом направился к выходу из Ратуши. Снаружи, разрезая ночную тишину, раздался первый тяжёлый, мерный удар набатного колокола. Город официально погружался в карантин. Погружался в панику. И власть в нем теперь принадлежала врачу.
***
Тяжёлая дубовая дверь Ратуши с глухим стуком закрылась за спиной Бреннера. Наступила глубокая, промозглая ночь, прорезанная лишь редкими отблесками факелов у ворот. Доктор стоял на крыльце, вдыхая сырой осенний воздух, пока последние кареты перепуганных магистратов с грохотом уносились по булыжной мостовой.
Когда площадь перед Ратушей окончательно опустела, из густых теней величественных ратушных арок бесшумно соткались несколько фигур. Они были одеты в простые студенческие плащи с глубокими капюшонами, скрывавшими лица, но Бреннер безошибочно узнал каждого. Это были его преданные помощники — лучшие студенты с медицинского факультета. Те самые, чьими руками творилась эта безумная ночь.
Они обступили доктора, и их сдержанные, но лихорадочно-радостные улыбки тускло поблёскивали в темноте. Они едва сдерживали торжествующий шёпот.
— Учитель! Это свершилось! — тихо произнёс самый рослый из них, делая шаг вперёд и почтительно склоняя голову. — Весь город гудит, точно потревоженный улей. Стража заперла ворота. План сработал безукоризненно!
— Вы провели заседание как истинный гроссмейстер, господин Бреннер, — подхватил второй, и в его глазах блеснул фанатичный огонь. — Пока эти напыщенные дураки в Совете дрожали от собственных сказок, мы завершили последние приготовления. Пригороды в ужасе. Колодцы на западе отравлены именно так, как вы учили — вода потемнела, паника вспыхнула в один миг.
— А покойники в саванах? — Бреннер едва заметно приподнял бровь, глядя на учеников холодным, оценивающим взглядом.
— Всё исполнено в точности, учитель, — с гордостью доложил третий студент. — Анатомический театр подготовил всё необходимое. Ночные слухи о замученных и восставших мертвецах легли на благодатную почву. Горожане сами додумали то, чего не видели. Они готовы верить в любое чудовище, лишь бы вы защитили их от него. Поздравляем вас! Город теперь у ваших ног.
Генрих Бреннер медленно обвёл взглядом своих верных псов науки. Эти юноши пошли за ним до конца: они ассистировали ему на тайных ночных операциях, калечили людей по его приказу и без тени сомнения травили воду, запуская механизм катастрофы. Они видели в нем не просто учителя, а нового мессию, способного переписать законы жизни и смерти.
— Вы отлично справились, господа, — негромко, но весомо произнёс Бреннер, и от его ледяного спокойствия у студентов пробежали мурашки по спине. — Но помните: это лишь начало. Паника — инструмент капризный. Завтра нам предстоит направить этот управляемый хаос в нужное русло. Возвращайтесь в лабораторию и ждите моих распоряжений. Наш главный эксперимент только начинается.
Студенты синхронно поклонились и так же бесшумно, словно ночные призраки, растворились в темных переулках вольного города. Доктор Бреннер поправил треуголку и, чеканя шаг, пошёл прочь от Ратуши, оставляя за собой запертый, обречённый на его единоличное правление город.
***
Набатный колокол Ратуши бил редко и тяжело, и каждый его удар падал на притихший город словно свинцовая гиря. Но куда быстрее колокольного звона по улицам, переулкам и тавернам покатилась невидимая волна. Слухи, рождённые в закрытом зале Совета, обрели крылья, едва слуги и магистраты перешагнули порог Ратуши.
Этой ночью город не спал.
В таверне «У раненого вепря», что находилась неподалёку от Восточных ворот, дым стоял коромыслом, но привычного хохота и звона кружек слышно не было. Извозчики, мелкие лавочники и подмастерья сгрудились вокруг конюха, который только что вернулся со двора господина фон Шварценберга.
— …Сам слышал, как кучер рассказывал! — хрипел конюх, испуганно озираясь на тёмные окна. — Магистраты из зала выбегали белые как мелко извёстка! Госпожа Елизавета молилась вслух, а казначей Дункель кричал, что золото больше не имеет цены! На западных хуторах колодцы полны дохлых воронов, вода чёрная как дёготь. Кто глоток сделал — у того язык отваливается прямо в кружку, а изо рта чёрная пена хлещет!
— Спаси нас пресвятая дева… — прошептал старый сапожник, истово крестясь. — Так это что же, кара Божья?
— Хуже! — подхватил пьяный матрос, сидевший в углу. — Я на рынке слышал, болезнь-то слюной передаётся! Бегают люди по деревням, воют на луну, да на здоровых бросаются – грызут как псы бешеные! Стоит такому безумцу тебе в глаза посмотреть — и всё, пиши пропало, кровь в жилах закипает!
В это же время в богатых кварталах, за высокими каменными заборами, царило не меньшее безумие. Горничные и кухарки, перешёптываясь у черных входов, передавали слова Гизелы фон Кройц и Амелии фон Штаден, которые те обронили, возвращаясь в свои кареты. Страх перед «чёрной быстротечной чумой» лишал разума и благородных господ. В окнах особняков всю ночь горели свечи: слуги набивали сундуки, хозяева лихорадочно проверяли затворы на дверях, а некоторые, не дожидаясь рассвета, великанами устремлялись к конюшням, чтобы бежать из города.
Но бежать было уже поздно.
К полуночи у городских ворот выстроились цепи городской стражи под началом офицеров, лично получивших приказ от нового правителя. Тяжёлые дубовые створы Восточных, Западных и Южных ворот закрылись с глухим, леденящим душу стуком. Железные засовы упали. Город оказался заперт изнутри вместе со своим страхом.
Обыватели, выбежавшие на площади с факелами, натыкались на непреклонных гвардейцев. На все вопросы и крики стражники отвечали коротко, чеканя слова, внушённые им доктором Бреннером:
— Город на карантине. Вся власть в стенах магистратом передана господину доктору. Любое неповиновение — измена. Возвращайтесь в дома и ждите его распоряжений.
Паника, точно лесной пожар, за несколько часов выжгла в людях способность мыслить. Горожане, ещё вчера гордившиеся своей независимостью и богатством, теперь испуганно заглядывали в окна, прислушиваясь к шагам ночных патрулей. Они ждали рассвета. Но ещё сильнее они ждали появления человека, которого Ратуша провозгласила их единственной надеждой на спасение.
Генрих Бреннер ещё не выписал ни одного рецепта, но город уже безоговорочно подчинился его воле.
***