Глава VIII. Хирургия власти (Глава 8)

Анатомический театр медицинского факультета в эти дни превратился в настоящее сердце города, куда не смела ступить нога обычного обывателя. На дверях стояли верные доктору гвардейцы, а окна были наглухо заколочены досками, чтобы наружу не проникало ни единого звука. Внутри пахло жжёными травами, уксусом и сладковатым, липким запахом сырой крови.
Доктор Бреннер стоял у массивного стола, закатав рукава тонкой полотняной рубашки. Его фартук был густо испятнан бурыми потёками. Рядом с ним, бледный, но с безумным блеском в глазах, суетился профессор, раскладывая на серебряном подносе кривые скальпели, пилы для костей и длинные иглы с суровыми нитями. Студенты держали факелы, отбрасывая на бревенчатые стены гигантские, уродливые тени.
На столе лежало тело, с головы до пят замотанное в плотный белый саван. Из-под ткани доносилось лишь тяжёлое, свистящее дыхание. Это был несчастный путник, схваченный стражей на лесной дороге за пределами городских стен. Его объявили «разносчиком чумы», оправдывая его заточение.
— Профессор, — не оборачиваясь, холодно произнёс Бреннер, протягивая руку. — Зажим. И держите факел ближе. Мы должны завершить соединение сосудов до того, как его сердце остановится. Ткани прошлого субъекта отторгли чужеродную плоть. Этот сильнее. Посмотрим, примет ли его тело чужую искру жизни.
Приват-доцент с благоговением подал инструмент. Под сводами театра раздался глухой, зловещий скрежет металла, за которым последовал сдавленный, тихий хрип из-под белого савана. Студенты заворожено подались вперёд. Бреннер искал бессмертие и абсолютную власть над человеческой природой, перекраивая живых людей по своему усмотрению, скрывая свои жуткие поиски за ширмой борьбы с эпидемией.
Пока в подвале вершилась тайная хирургия плоти, в тихом кабинете доктора ковался интеллектуальный фундамент его безумия.
Агнес фон Эльц не просто сидела в тишине среди старых фолиантов — она сама, незаметно для себя, стала важнейшей экспериментальной частью его грандиозного замысла. Движимая пытливым умом и слепой верностью господину, она день за днём переводила полузабытые трактаты, сопоставляла алхимические формулы и добывала для Бреннера новые, крупицы скрытых медицинских сведений. Именно её находки в древних трудах указывали доктору, какие именно эксперименты стоит провести ночью, какие артерии сшивать и какие дозировки проверять на людях в саванах. Она была его проводником в мире запретного знания.
Но за эту причастность Агнес платила собственным телом. Каждые четыре-пять дней она покорно принимала его «капли любви». Её лихорадочный взгляд, обострившиеся чувства и фанатичная преданность были прямым результатом действия воздействия доктора на неё. Бреннер ставил опыт над её разумом и душой, превращая умную женщину в идеальное орудие, подпитывающее его хирургический террор.
А в верхних залах Бреннер тем временем вершил другую, социальную медицину.
Днем доктор принимал городскую элиту. Напуганные до смерти Амелия фон Штаден и Гизела фон Кройц, кутаясь в соболя, с трепетом принимали из рук Бреннера маленькие флаконы с густой, темной жидкостью.
— Это особый эликсир, сударыни, — вкрадчиво объяснял им доктор, принимая от них тяжёлые кошели с золотыми дукатами. — В его основе — очищенная жизненная сила тех, кто сумел побороть недуг. Ваша кровь должна обновиться, чтобы чума не смогла зацепиться за ваше тело. Пейте по три капли каждое утро.
Богатые женщины с придыханием пили это тёмное, отдающее железом снадобье, даже не подозревая, чья именно кровь текла в их жилах и какую страшную цену платили те, кто стал безымянными «донорами» на операционных столах факультета.
Даже казначей Дункель, ещё недавно кричавший о торговле, теперь покорно подписывал любые счета. Бреннер требовал золото на «редкие коренья и алхимические соли» якобы для спасения бедноты, и Дункель, панически боясь остаться без защиты доктора, послушно опустошал городские сундуки.
Город полностью превратился в огромную лабораторию Генриха Бреннера. Люди добровольно пили кровь из его рук, отдавали ему последнее золото и беспрекословно подчинялись указам, пока его верные ученики продолжали кромсать пленных в саванах, руководствуясь записями, которые для доктора заботливо готовила влюблённая Агнес.
***.
Тёплый, мягкий воздух потайной комнаты пах старым пергаментом, медовым воском и тонкими духами с нотами ванили и бергамота. Доктор Генрих Бреннер снял свой тяжёлый плащ, пропитанный уксусом и камфарой, и повесил его у самого выхода, словно оставляя за порогом личину грозного спасителя города.
Хотя это укромное помещение находилось в полуподвале, женская рука Агнес превратила его в уютный уголок, надёжно отрезанный от безумия внешнего мира. Низкие каменные своды были задрапированы тяжёлыми гобеленами с охотничьими сценами, скрывавшими сырость стен. На полу лежал мягкий восточный ковёр, приглушающий шаги, а в канделябрах горели толстые восковые свечи, разливая по комнате ровный, золотистый свет. В углу на небольшом столике стояла серебряная ваза с засахаренными фруктами и кувшин с пряным вином, соседствуя с аккуратно расставленными алхимическими склянками и анатомическими атласами.
Доктор медленно оглядел эту тёплую, обжитую комнату и с облегчением выдохнул:
— Как хорошо, что у меня есть место, где можно укрыться. О нём не знает ни одна живая душа. Власть — это поистине тяжёлое бремя. Целыми днями приходится диктовать этому болвану новые законы, один нелепее другого. Вчера я велел заколотить все окна, выходящие на север, якобы оттуда дует «гнилой ветер», и горожане, дрожа от ужаса, сами замуровали себя в темноте.
Бреннер усмехнулся и перевёл взгляд на угол комнаты, где в глубоком кожаном кресле, обитом потёртым бархатом, устроилась юная жена бургомистра Отто Фольмера.
Агнес фон Эльц казалась в этом мрачном убежище видением из совершенно иного мира. На ней была длинная ночная сорочка из тончайшего шёлка цвета спелой сливы — оттенка столь глубокого и тёмного, что при свете свечи он казался почти чёрным, отливая при каждом движении багрянцем. Ткань, отороченная по вороту и запястьям воздушным брабантским кружевом цвета топлёного молока, мягко облегала её хрупкую фигуру. Она сидела в непринуждённой, почти дерзкой позе: одну босую ногу с изящной щиколоткой она закинула на подлокотник кресла, а второй, поджатой под себя, прижала край шёлкового подола, отчего ткань натянулась, обнажая колено.
На коленях у Агнес лежала раскрытая рукопись в кожаном переплёте. Услышав голос доктора, она оторвалась от чтения, подняла своё бледное, слегка усталое лицо и одарила его медленной, знающей улыбкой.
— Кстати, твой дражайший супруг смотрит на меня как преданная, побитая собака, — продолжил Генрих, подходя ближе и наливая себе в кубок тёмного вина. — Ты великолепно его обработала. Признаться, я даже не ожидал такой прыти от Отто. Как тебе это удалось?
Агнес тихо рассмеялась — звук вышел бархатным, но холодным, как звон хрусталя. Она отложила книгу в сторону и поправила сбившееся кружево на плече.
— О, мой дорогой Генрих, мужчины в страхе перед смертью становятся удивительно податливыми, особенно если правильно смешать их ужас с тщеславием, — произнесла она, лениво потягиваясь. — Я просто каждую ночь шептала ему в подушку, что у него под языком появились «те самые» сизые пятна. Утром он по два часа стоял перед зеркалом, высунув язык и пуча глаза, пока не начинал задыхаться от собственного ужаса. А затем я приносила ему твой горький отвар из полыни и толчёного мела, уверяя, что только твоя гениальность удерживает его душу в теле. Теперь он верит, что если хоть на миг ослушается твоего приказа, его лёгкие тут же превратятся в чёрную слизь. Он не просто подчиняется тебе, Генрих — он молится на тебя, как на святого.
Доктор громко расхохотался, но улыбка тут же сползла с его лица, сменившись раздражённой гримасой.
— Дьявол во плоти, Агнес, просто дьявол! Жаль, что твой метод не сработает с казначеем Дункелем. Из рук этого старого скряги буквально приходится вырывать каждый мешок с талерами! Он трясётся над городской казной так, будто хочет унести её с собой в могилу, даже когда вокруг него падают замертво. И эта… Елизавета фон Шварценберг. Не думал, что она осмелится пойти против меня. Суёт свой аристократический нос в мои лазареты, задаёт слишком много вопросов о том, почему люди умирают после моих «очистительных» кровопусканий, а не от самой хвори.
Бреннер нахмурился, нервно постукивая пальцами по столешнице.
— Надо немедленно поговорить с её мужем, Фердинандом. Пусть он, как глава семейства, приструнит свою благоверную и отдаст ей строжайший приказ сидеть взаперти и не вмешиваться в мои дела. Этот-то полностью за меня — я пообещал ему, что после карантина все конфискованные дома «вымерших» купеческих семей отойдут в его управление. Ради такого куша Фердинанд сам запрёт свою Елизавету в башне и выбросит ключ.
Агнес чуть склонила голову набок, и её улыбка стала прохладной, почти насмешливой.
— А ты думал, власть — это только союзники и покорные подчинённые? Нет, Генрих, вокруг всегда хватает и явных, и скрытых врагов. Они ждут первой же твоей ошибки, чтобы вцепиться в глотку.
Бреннер пристально посмотрел на неё из-под густых бровей:
— Что скажешь о себе?
Агнес плавно убрала ногу с подлокотника, выпрямилась в кресле и сложила руки на коленях. Взгляд её стал твёрдым и прямым.
— Я полностью предана тебе — и душой, и телом. Ты познакомил меня не только с настоящей страстью, но и дал достойный труд для моего ума. Искать среди этих древних манускриптов, тяжеленных фолиантов и медицинских трактатов новые составы — это то, чем я живу, пока тебя нет рядом. Я полностью погружена в эту работу. И у меня уже есть успех: целых семь снадобий, которые ты сейчас применяешь в городе.
Доктор смягчился, его взгляд скользнул по её фигуре, задержавшись на тёмном шёлке и кружевах. Он сделал шаг к креслу.
— Ты прекрасно одета и невероятно привлекательно выглядишь, Агнес.
— Тебе нравится? — она мягко улыбнулась, чуть приподняв подбородок, и провела кончиками пальцев по тонкой ткани на груди. — Надеюсь, позже мы дойдём и до моего ночного белья, и до твоих «капель любви». Я была бы очень этому рада.
Генрих тихо хмыкнул, наклонился и коснулся губами её виска, вдыхая аромат кожи, смешанный с запахом старой бумаги. Затем он выпрямился, отошёл к рабочему столу и с мрачным азартом посмотрел на разложенные там стальные инструменты.
— Всё это будет, — глухо произнёс он, беря в руки латунную трубку странного устройства с линзами. — Но сейчас моя голова занята другим. Я бьюсь над проблемой пересадки органов. Что-то постоянно мешает успеху, и больные умирают в страшных судорогах. Недавно мне привезли из Голландии редкий прибор — микроскоп. Если заглянуть в него, можно увидеть крошечных тварей, невидимых простому глазу, которые снуют внутри человеческой плоти, словно черви в падали. Думаю, вся беда в них. Впрочем, есть и победы: я выяснил, что если некоторые органы просто вырезать, человек продолжает жить.
Агнес невольно повела плечами, словно от сквозняка, но тут же взяла себя в руки. Она понимала, что мысли доктора снова возвращаются к тем, кто стоит у него на пути, и решила осторожно направить разговор.
— Что касается Елизаветы фон Шварценберг… Она моя бывшая подруга, и я слишком хорошо её знаю. У неё острый, достойный ум — на этом мы когда-то и сошлись. Она опасный противник, Генрих. И великое благо, что сейчас она вынуждена подчиняться приказам своего мужа. Иначе тебе пришлось бы туго, несмотря на всю твою нынешнюю власть.
Доктор пренебрежительно махнул рукой, откладывая микроскоп в сторону.
— Вздор! Стражник Фабер и вся городская стража мне полностью подчинены. Стоит мне лишь шевельнуть пальцем, и её бросят в подвал за нарушение карантина.
— Для обвинений и ареста такой женщины, как Елизавета, нужны веские доказательства, — твёрдо возразила Агнес, подаваясь вперёд. — Она не безродная торговка. Схватишь её без повода — и тут же наживёшь себе кучу новых врагов среди знати. Не нужно пачкать руки, если есть Фердинанд. Пусть он сам держит жену на коротком поводке.
Несмотря на свою слепую страсть и преданность Генриху, Агнес в глубине души старалась уберечь бывшую подругу от его внимания. Ей становилось по-настоящему жутко при одной мысли о том, что Елизавета может оказаться в этих сырых застенках, наедине с доктором и его стальными инструментами. Почувствовав, что тема становится слишком опасной и может вызвать у Бреннера подозрения, Агнес решила немедленно сменить разговор.
***
Агнес подошла к широкому дубовому столу, лёгким движением руки отодвинула в сторону стопку фолиантов и развернула огромный, хрустящий свиток старой карты уезда. Края пергамента были потёрты, а по углам Агнес прижала их тяжёлыми медными гирьками и чернильницей, чтобы лист не сворачивался. Доктор придвинул стул, сел рядом, и они оба склонились над разрисованным полем, на котором, словно на шахматной доске, решалась судьба тысяч людей.
— Генрих, у нас серьёзная беда. Снадобья против морового поветрия перестало хватать. Если хворь выйдет из-под контроля, мы все сгорим в пламени того пожара, который ты сам же и разжёг. Я решила упорядочить эту эпидемию.
Она взяла со стола тонкую серебряную указку и повела ею по северной части карты, где зелёными чернилами были обведены далёкие поселения.
— Вот в эти дальние деревни я отправила противочумные отряды. Им велено вылечить всех жителей, а затем наглухо закрыть поселения на карантин, перекопав дороги. А вот в этих местах, что лежат совсем рядом с городом и на больших торговых трактах — смотри, они отмечены алым, — я приказала оставить всё как есть. Пусть люди видят трупы на обочинах, пусть знают и до смерти боятся чумы. А вот здесь, здесь и здесь… — острие указки трижды глухо стукнуло по чёрным крестам, жирными кляксами расползшимся по пергаменту, — все уже вымерли. Здесь осталась только тишина и вороньё.
Бреннер медленно кивнул, с холодным восторгом разглядывая её пометки. Ему нравилось, как изящно и беспощадно его возлюбленная кроит живую землю.
— Ты славно всё продумала, Агнес. Мне по душе такой порядок.
— Всё бы шло гладко, но мне мешает одна ведьма, — Агнес нахмурилась и с досадой отбросила указку на карту. — Она возникает в разных концах уезда словно из-под земли и заново разносит заразу там, где всё уже затихло. Как извести её, я ума не приложу.
— Я пошлю туда Фабера со стражей, пусть вздёрнут её на ближайшем суку.
— Твой Фабер тут бессилен, — покачала головой Агнес. — От её рук уже сгинул целый противочумный отряд. Людей нашли в лесу с вывернутыми наизнанку лицами и чёрной пеной на губах. Простые солдаты к ней и на пушечный выстрел не подойдут.
Доктор помрачнел и потёр переносицу:
— Да, это скверно. Надо подумать, чем её достать.
Агнес выпрямилась, слегка откинувшись на спинку стула, и с лёгким любопытством спросила:
— Кстати, что говорит обо мне Отто?
Генрих вдруг глухо рассмеялся, и мрачность с его лица мгновенно сошла.
— Он жаловался, что ты затеяла в доме большой ремонт. Поначалу он был категорически против любой переделки. Но я убедил его, что тебе необходимо занять себя хоть каким-то делом, иначе от скуки и страха в твою голову полезут дурные мысли.
Агнес и доктор переглянулись и понимающе улыбнулись. Бургомистр Фольмер даже не подозревал, какими именно делами на самом деле занималась его благоверная по ночам.
— Я просто решила навести порядок в его берлоге, — пожала плечами Агнес. — Стыдно гостей на порог пускать, да и самим жить в такой рухляди тошно.
— Я так и понял. Спустя пару недель я поинтересовался у него, как продвигаются дела. И знаешь, что он мне ответил? Он сказал, что разрешил тебе переделывать всё, кроме двух комнат — его кабинета и супружеской спальни. Но спальню ты всё равно обновила, не спросив разрешения. А самого Отто переселила в свою половину, заявив, что на время переедешь погостить к Елизавете.
Агнес тихо фыркнула и закатила глаза:
— Какая ещё Елизавета? Я сказала ему, что буду жить у тебя в лечебнице, якобы под присмотром, для укрепления нервов. У бедняги от этого карантина уже совсем каша в голове. И чем всё закончилось?
— А тем, что теперь Фольмер ходит по дому и ругает сам себя на чём свет стоит, — усмехнулся доктор. — Везде теперь чистота, светлые обои, новая резная мебель и свежая позолота. И посреди всего этого блеска торчит один его кабинет — весь обшарпанный, пропахший плесенью и старыми бумагами, словно склеп среди дворца. Отто сидит там, боится нос высунуть и чувствует себя последним дураком.
Доктор откинулся на спинку стула, заложил руки за голову и с мрачным удовольствием посмотрел на Агнес.
— Ты бы видела, во что превратился этот город, дорогая. Страх — лучший клей, он скрепляет людей крепче любых клятв и законов. Я выстроил в городе настоящую лестницу ужаса, где каждый стучит зубами перед тем, кто стоит ступенькой выше, а на самой вершине сижу я. И знаешь, что самое забавное? Мне даже не нужно повышать голос или стучать кулаком по столу. Я говорю с ними тихо, почти ласково, вкрадчивым шёпотом — и от этого у них кровь стынет в жилах сильнее, чем от крика палача.
Генрих усмехнулся и начал загибать пальцы, перечисляя своих высокопоставленных «пациентов».
— Взять хотя бы неразлучных приятельниц — графинь Гизелу фон Кройц и Амелию фон Штаден. Ещё месяц назад эти высокомерные дамы морщили носы при виде моего потёртого сюртука и проходили мимо, будто я пустое место. А вчера они явились ко мне чуть ли не на коленях, бледные, как мертвецы. Теперь они наперебой заглядывают мне в рот, ловят каждый мой вздох и готовы отдать фамильные бриллианты за лишнюю склянку моей мутной болтушки из мела и уксуса. А граф Ульрих фон Зальц? Этот старый индюк, привыкший помыкать половиной уезда, теперь при встрече со мной втягивает голову в плечи и лебезит, как нашкодивший школяр. Торговец Маттиас Крон, который раньше удавился бы за лишний пфенниг, теперь сам тащит мне лучшие ткани и заморские специи, лишь бы я не увидел в его лавке «признаков заразы». Даже пробст Адальберт, наш грозный глава церкви, притих. Он больше не гремит с кафедры о божьей каре — он спрашивает у меня разрешения, можно ли бить в колокола, чтобы не «растревожить миазмы в воздухе».
Доктор тихо рассмеялся, наслаждаясь картиной всеобщего унижения.
— А Мартин Фельдер, начальник городской стражи? Этот здоровяк с бычьей шеей, который раньше одним видом наводил жуть на каторжников, заходит в мой кабинет на цыпочках. Все они, от знатного графа до последнего стражника, сидят передо мной, словно побитые, насмерть перепуганные псы, боясь лишний раз моргнуть, и жадно ловят каждое моё слово, буквально прижав уши от ужаса. Они передают этот страх дальше, вниз по улицам, своим слугам и солдатам, и весь город теперь ходит на полусогнутых ногах. Власть не просто поменяла нас местами, Агнес — она вывернула их души наизнанку.
Агнес отложила перо, обвела взглядом заваленный склянками стол, тяжёлые фолианты и блестящие латунные приборы, а затем посмотрела на доктора с внезапной тревогой.
— Скажи мне прямо, Генрих. Я помогаю тебе изо всех сил, но долго так продолжаться не может — ни со мной, ни с этой чумой. Рано или поздно твоё «лечение» закончится. И что тогда? Я уже не смогу жить без всего этого, — она повела рукой, указывая на книги и реторты. — Я чувствую, что со мной случится что-то скверное. Гораздо хуже, чем было до встречи с тобой. Очень плохое. Моему уму просто нечем будет заняться, и я сойду с ума от пустоты. Да и мор ведь не вечен.
Бреннер подошёл к ней, положил тяжёлые, тёплые ладони ей на плечи и спокойно улыбнулся:
— Не тревожься об этом. Когда всё уляжется, я устрою тебя в университет, в анатомический и алхимический классы. Твой муж Фольмер никуда не денется — он подпишет любую бумагу, какую я ему подсуну. А что касается моей власти, тут ещё предстоит славно потрудиться. Нужно выстроить такой порядок, при котором всеобщий ужас станет для горожан привычным, как воздух. Пусть каждый боится собственной тени, но при этом никто и в мыслях не посмеет связать этот кошмар со мной. В глазах толпы я должен оставаться их единственным спасителем и милосердным отцом. В каждом доме за меня должны возносить молитвы и осыпать меня благодарностями. А совсем скоро я повешу себе на шею тяжёлую золотую цепь бургомистра. Вот тогда в этом городе никто и пикнуть против меня не посмеет.
Напряжение в плечах Агнес мгновенно растаяло. В её глазах снова вспыхнул знакомый хищный, дразнящий огонёк. Она медленно поднялась со стула, вплотную приблизилась к доктору так, что он почувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань, и, лукаво прищурившись, медленно провела пальцем по лацкану его сюртука.
— Ты так и оставишь складки моего шёлкового белья нетронутыми? — тихо, почти мурлыча, спросила она.
— К этому мы сейчас и приступим, — хрипло ответил Генрих, обхватывая её за узкую талию и прижимая к себе. — Я порву на тебе этот шёлк в клочья, чтобы не мешал.
Агнес тихо рассмеялась, запрокинув голову, и обвила руками его шею, запуская пальцы в его волосы на затылке.
— Твои капельки любви — лучшее лекарство для моего здоровья. Да, это чистая правда. Мне до дрожи нравится твоё «хирургическое вмешательство». Иногда я замираю от жуткого, сладкого страха, опасаясь, что ты не оставишь на мне живого места. Твой скальпель смертельно опасен, Генрих, как и ты сам. Холодная, безжалостная сталь против нежной, тёплой и беззащитной плоти — в этом и есть вся правда о любви и власти. Но эта опасность распаляет меня ещё сильнее. Я же твоя покорная пациентка — до самых кончиков пальцев.
Генрих наклонился, жадно целуя её в шею чуть ниже уха, туда, где бешено билась жилка, а его пальцы впились в тонкую материю на её плече. Тёмный сливовый шёлк с сухим, резким треском поддался, обнажая бледную, тёплую кожу. Агнес судорожно вздохнула, прижимаясь к нему всем телом, и они вместе рухнули на широкий диван, застеленный мягкими шкурами. В золотистом свете свечей их тени сплелись на гобеленах, а за толстыми стенами подземелья оставался замерший от ужаса, одураченный город.
***
Утром доктор Бреннер вышел из дверей своей лечебницы на крыльцо. Ночной туман уже рассеялся, и он с наслаждением вдохнул прохладный, свежий утренний воздух, пахнущий мокрой брусчаткой и далёким лесом.
У ступеней его уже дожидалась чёрная лакированная карета с зашторенными окнами и отряд вооружённых стражников в чумных масках, вытянувшихся в струнку при его появлении. Прохожие, редкие в этот ранний час, при виде доктора шарахались к стенам домов, низко кланялись и спешили убраться с дороги. Генрих на мгновение задержался на ступенях, с холодным удовлетворением оглядывая притихшую улицу. Он точно знал: отныне его невидимая, липкая власть простирается далеко за пределы этих городских стен, и каждый вдох в этих краях делается только с его дозволения.
Чёрная карета мягко покатила по мостовой в сторону центральной площади. Доктор Бреннер слегка приоткрыл тяжёлую бархатную штору и с холодным, недоумевающим прищуром выглянул наружу.
Несмотря на железную хватку карантина, наглухо закрытые ворота и выстроенную им систему тихого террора, утренний город жил своей странной, почти карнавальной жизнью. Стоило отъехать чуть дальше от мрачных стен лечебницы, как на узких улочках показались толпы простого люда. Горожане, повязав на лица смешные тряпичные повязки, набитые сушёной полынью и чесноком, как ни в чём не бывало готовились к очередному ярмарочному празднику.
На углу уличный балаганщик под визг волынки разыгрывал сценку, где тряпичная кукла в длинном клюве лекаря колотила палкой чучело Смерти, а зеваки вокруг хохотали до слёз. Пьяные ремесленники горланили весёлые песни, распивая пряный эль прямо из кружек, накрытых от «миазмов» кусками пергамента. Женщины тащили корзины с горячими кренделями и спорили о лентах, словно за городским валом не догорали вымершие деревни.
Генрих откинулся на кожаную подушку сиденья и криво усмехнулся. Его искренне удивляла эта слепая, дремучая живучесть толпы. Он сжал их в кулак, лишил права дышать без его позволения, запугал знать до полусмерти — а простой народ, ничего не ведая о грязных интригах и кровавых расчётах за толстыми стенами Ратуши, продолжал петь, пить и веселиться.
При виде его кареты гуляющие расступались, сдёргивали шапки и восторженно махали руками. В их простых головах крепко засела мысль, что их город — самый вольный и счастливый на всём белом свете. А сам доктор Бреннер казался им настолько добродушным, мудрым и заботливым покровителем, какого эти стены не знали со дня своего основания.
Доктор задёрнул штору, погружая салон кареты в привычный полумрак. Что ж, если стадо само надевает на себя ошейник и при этом радостно пляшет, тем проще будет вести его на бойню.
***