Глава IX. Студенческая пирушка (Глава 9)

В полумраке трактира «Адмирал Шёнбах» сдвинутые столы образовали длинный, неровный, штормящий хмелем ряд. Над этой большой и шумной компанией витал тот самый лёгкий, дерзкий и беззаботный дух, который бывает только у людей, задолжавших за жилье, но ещё не сдавших анатомию. Втиснувшись плотной кучей в самый центр зала, студенты медики и теологи парализовали любое движение — посетители трактира и служанки пробирались мимо них боком, рискуя быть облитыми пенистым элем.
Безудержная показная бравада и бахвальство лились рекой, но в них не было злобы к профессорам. Скорее, за внешней бесшабашностью и удалью парни прятали первобытный страх перед сессией. В этих спорах до хрипоты и шутках на грани приличия они будто заново сдавали невидимый экзамен, проверяя друг друга на прочность: хватит ли наглости не дрогнуть перед грозным деканатом? И в то же время здесь ковалась глухая, железобетонная студенческая солидарность.
Фриц с Гретой сидели на самом краю этого бушующего человеческого моря. Они устроились так близко, что их плечи соприкасались, а ладонь Фрица уверенно накрывала пальцы девушки под столом. Фриц, с недавних пор неплохо зарабатывавший у доктора Бреннера, держался особняком — в его глазах читалась сытая уверенность человека, который уже нашёл свой собственный, пусть и сомнительный, путь к золотым монетам. Но общее веселье затягивало и его.
Сегодня сдвинутые в три ряда дубовые столы трещали под тяжестью глиняных кружек. За ними, сдвинув парики на самые затылки, сидели студиозусы медицинского факультета. Время от времени в трактирном гомоне невозможно было разобрать слов, но вдруг шум резко опадал, и все затихали, ловя каждое слово очередного рассказчика.
— Ты слышал, как старик фон Райхенбах на прошлой неделе латынь принимал? — парень в потёртом камзоле наклонился через стол, понизив голос, будто выдавал чертежи новой крепости. — Какой-то бедолага из свежих штудиров не там поставил придыхание. Райхенбах замер, медленно взял перо с красными чернилами, перечеркнул весь пергамент и прошептал: «Вы не просто не знаете языка, сударь. Вы нанесли ему личное оскорбление». А потом вздохнул так горько, будто это был не экзамен, а похороны всей римской словесности!
Компания взорвалась хохотом. Угрюмый трактирщик, проходя мимо с тяжёлым подносом, лишь криво усмехнулся и плеснул в кувшины ещё пива — он знал, что студенческая радость всегда оборачивается звонкой монетой в его кассе.
— Это что! — подхватил долговязый медик, размахивая кружкой так, что пена едва не полетела в соседа. — А доктор философии, который лекции читает, будто смертный приговор зачитывает? Он во вторник полчаса доказывал, что абсолютная тишина — это высшая форма познания Бога. И велел всей аудитории сидеть и «усваивать тишину». Мы сидели, боялись дышать. Минут через десять Ганс не выдержал и оглушительно чихнул на весь зал. Профессор посмотрел на него, как на дьяволопоклонника, и изрек: «Вот то, что мы сейчас услышали — и есть первозданный шум невежества». Ганса чуть кондратий не хватил!
— О-о-о, ну это классический шум! — захохотал Ганс-толстяк, сидевший в центре стола, и ударил кулаком по дубовой доске. — Но всё это меркнет по сравнению с тем, как сегодня утром Йохан сдавал профессору Шварцу экзамен по лекарственным травам и корешкам!
За столом мгновенно воцарилась мёртвая тишина. Все обернулись к Йохану — взъерошенному парню с лихорадочным блеском в глазах, который судорожно сжимал в руке глиняную кружку.
— Расскажи, Йохан! Расскажи, как ты выжил! — загалдели вокруг.
Йохан сделал глубокий глоток, утёр рот рукавом и трагически вздохнул:
— Да что рассказывать… Выкатывает мне Шварц вопрос: «Свойства, ареал произрастания и медицинское применение альпийского чертополоха». А я этот чертополох в глаза не видел! Я даже не уверен, что это трава, а не птица! Ну, я секунд пять преданно смотрю ему в глаза, кашляю и начинаю издалека: «Профессор, альпийский чертополох — это поистине венец флоры. Он произрастает на каменистых склонах, где воздух чист, а земля сурова. Настолько сурова, что там почти не водятся… блохи!»
Студенты за столом начали прыскать в кулаки. Фриц ухмыльнулся, крепче прижав к себе Грету.
— Шварц на секунду завис, — продолжал Йохан, входя в раж и активно жестикулируя. — Поправил парики и говорит: «М-да? Ну, допустим. При чем тут блохи, студиозус?» А я только этого и ждал! Я же про блох всю ночь шпарил! Я как заору на всю аудиторию: «Как при чем, герр профессор?! Блохи — это же страшнейшие паразиты! Они относятся к членистоногим, имеют шесть ног, прыгательные задние конечности, ротовой аппарат колюще-сосущего типа и хитиновый покров, который...» Шварц бьет ладонью по столу: «Позвольте! Позвольте, сударь! При чем тут хитиновый покров?! Мы сдаем фармакологию! Вернитесь к альпийскому чертополоху!»
За столом кто-то уже катался от смеха, уткнувшись в плечо соседа.
— Я смиренно кланяюсь, — давясь от смеха, вещал Йохан, — делаю скорбное лицо и говорю: «Простите великодушно, увлёкся величием мироздания. Итак, чертополох. Экстракт этой дивной травы крайне неэффективен при лечении укусов… всё тех же блох! А ведь укусы блох, герр профессор, вызывают страшный зуд кожи, которая, как известно, состоит из эпидермиса, дермы и подкожной клетчатки...» Шварц уже синеет, парик у него набок съехал, он орёт: «Вон отсюда! Вон! Какая клетчатка?! Про чертополох говорите, несчастный, или я поставлю вам неуд!»
— И что ты?! — со слезами на глазах выкрикнул Ганс.
— А что я? Терять-то нечего! — Йохан победно вскинул кружку. — Я встаю, застёгиваю камзол и гордо так заявляю: «Чертополох, профессор, в латинской транскрипции звучит как Carduus. На букву „Ц“! Точно так же, как и Цимбалы — струнный ударный инструмент, на котором любят играть бродячие музыканты. А на бродячих музыкантах, ввиду их крайней неопрятности, всегда кишмя кишат… КТО?» Шварц ка-а-ак швырнёт в меня чернильницу! Я увернулся, а он вдогонку кричит: «Тройка! Тройка, ради Христа, только избавьте мою кафедру от ваших блох!»
Трактир «Адмирал Шёнбах» содрогнулся от такого оглушительного хохота, что со старых балок посыпалась вековая пыль. Студенты стучали кружками, падали друг на друга, а Йохан сидел с видом триумфатора, вернувшегося с войны.
Фриц весело качал головой, глядя на этот балаган. Он наклонился к уху Греты и негромко, так, чтобы слышала только она, произнёс:
— Вот видишь. Пока они воюют со Шварцем из-за блох, мы с доктором Бреннером изучаем куда более… прибыльные тайны человеческого тела.
Грета многозначительно улыбнулась и прижалась к его щеке. А вокруг них продолжался вечный, беззаботный и шумный студенческий пир, где страх перед завтрашним днём так легко топился в кружке свежего эля.
***
Свечи в «Адмирале Шёнбахе» оплывали, роняя горячий воск прямо в блюдо с обглоданными свиными рёбрами. Деньги кончились у всех ещё на прошлой неделе, поэтому гуляли сегодня в долг — самый надёжный, самый студенческий капитал.
Сначала кто-то просто мычал под нос, раскачиваясь в такт. Потом Анатом, забравшись с ногами на лавку, взмахнул рукой, словно дирижёр перед бурей. И над сдвинутыми столами, над румяными лицами подружек, над оловянными кружками поплыл старый мотив — тот самый, с которым они уезжали из дома, наивные и полные надежд.
— Надо ж в этот Нюрнберг мне было попасть! — затянул Фриц, перекрывая гул трактира своим иерихонским басом. — Надо ж в этот трактир мне было упасть!
Хор подхватил нестройно, но с невероятным чувством, стуча кружками по дубовой столешнице: — Но суров деканат, и желудок измят, Предстоит голодать мне в университете!
— Через пьянство, латынь и пустые штаны Предстоит мне пройти, дорогие братки! — с надрывом выводил Якоб, обнимая за плечи сразу двух хихикающих девиц.
— Но я клянусь, я не сопьюсь, Мой ум остёр, как бритва! — ревел Густав. — Я лишь с утра слегка боюсь Идти на вскрытье-трибху! — тонко и жалобно вторил ему хор подружек.
В «Адмирале Шёнбахе» шум больше не набегал волнами — он стоял сплошной, глухой стеной, напоминающей густой туман над Эльбой в промозглый ноябрьский день. Теперь вместо речей над столами гремел неровный хор. Десятки глоток тянули старинный студенческий гимн о скитаниях, далёких землях и чужом университете — о том, как дик и враждебен этот мир к бедному штудиору, но как важно держать удар и не гнуть спину. Кто-то безбожно фальшивил, кто-то трезвым голосом выкрикивал только припев, но в этом общем гуле было столько отчаянного упрямства, что даже угрюмый трактирщик, сурово тёрший засаленным полотенцем оловянную кружку, едва заметно кивал в такт.
Фриц сидел, тяжело прислонившись плечом к Грете. Он чувствовал, как этот многоголосый шум держит его на плаву — будто если он прямо сейчас перестанет улыбаться или хотя бы на секунду выпадет из этого пьяного ритма, огромный, холодный город за стенами трактира мгновенно проглотит его целиком.
— Знаешь… — шепнул он, наклоняясь к самому уху девушки, чтобы не перекрикивать хор, но чтобы она расслышала каждое слово. — Когда я только приехал сюда с парой талеров в кармане, мне казалось, что я останусь здесь чужаком навечно. Что эти мрачные готические улицы меня никогда не примут, а чванливые профессора в напудренных париках будут смотреть сквозь меня, как сквозь пустое стекло.
Грета улыбнулась — не широкой трактирной улыбкой, а своей особой, едва заметной. Она словно берегла эту нежность, чтобы та не растворилась, не разбилась об этот грубый пивной угар.
— А теперь? — тихо спросила она, переводя взгляд с поющего стола на него.
— А теперь я думаю, что быть своим — это тоже своего рода наука, — Фриц чуть усмехнулся, глядя в ее тёмные глаза. — Ты просто учишься не замечать, как на тебя брезгливо косятся местные бюргеры. Учишься ходить по мостовой так, будто тебе принадлежит половина этого квартала, даже если ты понятия не имеешь, куда идёшь. И ещё… ты учишься выгрызать себе друзей.
Он незаметно кивнул на соседний стол. Там трое будущих лекарей спорили о теории кровообращения Гарвея так яростно, словно от этого прямо сейчас зависела судьба Священной Римской империи. Один яростно размахивал кувшином, второй тыкал пальцем в залитую элем дубовую доску, заменяющую ему анатомический атлас, а третий просто хрипло хохотал, не слушая ни того, ни другого.
— Вот они, — продолжал Фриц, и в его голосе прорезалась непривычная мягкость. — Мои сокурсники. Мы толком не знаем имён друг друга, приехали из разных княжеств, говорим на разных диалектах. Но если завтра кого-то из нас декан решит вышвырнуть вон за неуплату или дерзость, вся эта банда придёт к ректору. Мы завалим площадь перед университетом, поднимем такой чёртов шум, что старик сам выйдет на балкон и крикнет: «Ладно! Ладно, чертями клянусь, пусть остаётся, только замолчите!»
Грета понимающе кивнула. В её глазах, обычно настороженных и практичных, мелькнуло что-то тёплое, почти гордое. Она накрыла его ладонь своей — её пальцы были тонкими, но сильными.
— Это и есть студенчество, Фриц, — отозвалась она, и её голос прозвучал удивительно весомо на фоне пьяных выкриков. — Не пыльные фолианты в библиотеке и не высокомерные лекции. А вот это ощущение: когда ты не один, даже если весь этот проклятый город против тебя.
Грета помолчала секунду, её взгляд стал глубже, и она добавила чуть тише, коснувшись пальцами рукава его нового, дорогого кафтана:
— Знаешь… мне иногда страшно от того, чем ты занимаешься у доктора Бреннера. Все эти ночные визиты, анатомический покой, золото, которое он тебе платит… От этого веет холодом и мертвечиной. Но когда я вижу тебя здесь, среди них… я понимаю, что ты живой. И пока ты держишься за них, этот город тебя не сломает. И доктор Бреннер — тоже.
Фриц вздрогнул от её проницательности, но ничего не ответил. Он лишь крепче сжал ей руку, отчаянно нуждаясь в этой осязаемой связи, в этом тепле, которое не должно было исчезнуть, когда таверна опустеет, свечи догорят и уличные фонари утонут в предрассветной мгле.
А вокруг все пели. Кто-то орал во всю глотку, кто-то едва слышно мычал мотив, потому что отшибло память на латинские стихи. Но этот суровый, бесхитростный мотив намертво сковывал их в единое целое. Песня вела их через страх перед будущим, через нищету и болезни, напоминая: пока ты среди своих — ты не имеешь права бояться.
И в этот промозглый вечер Фрицу впервые показалось, что он перестал быть случайным прохожим, крадущимся по чужим задворкам. Он наконец-то пустил корни. Стал частью этого огромного, бурлящего организма — пусть крошечной, хмельной и немного нелепой, но абсолютно настоящей.
***
Смех в «Адмирале Шёнбахе» то затихал, то вспыхивал снова, будто пламя в очаге, когда на раскалённые угли плеснули крепкого вина. Фриц и Грета уже почти перестали замечать этот праздничный грохот — он стал для них привычным фоном, как заунывный осенний ветер за окном. Но тут голос Генриха прорвался сквозь общий гомон, и все невольно повернулись к нему: уж больно яростно он размахивал руками, будто дирижировал невидимым оркестром своего безумного рассказа.
— А я вот на прошлой неделе чуть не сгорел со стыда, — выпалил Генрих, наклоняясь вперёд так сильно, что едва не свалился с длинной дубовой скамьи. — Представляете картину: сидит профессор фон Крамер, смотрит на меня, как на пустое место, лениво перебирает перья и цедит сквозь зубы: «Господин Мюллер, будьте любезны, объясните мне, как соотносятся учения Фомы Аквинского и Иоанна Дунса Скота о природе универсалий?»
За столом кто-то дружно застонал, схватившись за голову:
— О-о-о, смилуйся над нами Господь, да это же самое унылое и дремучее занудство на свете! На этом вопросе теологи вешаются!
Генрих победно поднял палец вверх, торжествуя:
— Вот именно! А я — медик! Я про эти чертовы универсалии не знал ровным счётом ничего. Ни про Фому, ни про Скота, ни про их схоластические споры, которые, по-моему, шли лет двести, и в которых никто так и не победил, потому что оба оппонента вовремя умерли. У меня в голове в тот момент было пусто, как в сухой бочке, которую с грохотом катят по мостовой.
Он сделал театральную паузу, чтобы эффект был сильнее, и обвёл заговорщическим взглядом всю компанию. Студенты подались вперёд, даже те, кто до этого притворялся, будто слушает рассказ вполуха.
— И в секунду я понял: если сейчас начну мямлить и экать — фон Крамер меня сожрёт и не поморщится. А если промолчу — тем более. И тогда я сделал то, что делают все, у кого смекалка работает втрое быстрее памяти. Я начал… с самого начала.
— С какого еще начала? — фыркнул сосед слева, подливая Генриху пенистого пива. — С сотворения мира, что ли? С Адама?
— Почти! — Генрих с размаху хлопнул ладонью по столу, так что оловянные кружки подпрыгнули и звякнули. — Я встал, расправил плечи и выдал: «Господин профессор! Чтобы истинно постичь, как великие умы Фомы и Дунса яростно спорили об универсалиях, нам необходимо совершить ментальный прыжок назад. Мы обязаны понять, как вообще в тёмные Средние века человеческий разум мыслил сами категории! Ведь для средневекового схоласта слово не было пустой комбинацией букв — оно являлось осязаемой вещью! Назвать вещь — значило её создать, проявить в бытии, совершить акт, подобный первому дню Божественного творения!»
Фриц, сидевший напротив, ехидно хмыкнул, прихлёбывая эль:
— То есть ты просто самым наглым образом ушёл от ответа?
— Именно! Я совершил тактическое отступление на заранее подготовленные позиции! — глаза Генриха горели истинным восторгом. — Я заговорил про природу языка. Про то, как сакральное слово становилось тончайшим инструментом абсолютной власти. Про то, как европейские университеты веками вели беспощадную войну за монопольное право толковать древние тексты. Я живописал, как профессора держали в своих руках не просто пыльные фолианты, а судьбы и жизни несчастных студентов! Я с такой страстью говорил про первобытный страх ошибиться в латинской формулировке — ведь малейшая ошибка могла стоить тебе места в коллегии и клейма еретика! И чем дальше я плёл эту паутину, тем увереннее становился мой голос. Потому что эту-то часть я знал назубок — я до дыр зачитал университетские уставы, все эти старые клятвы и хроники о том, как бедолаг вышвыривали за порог за одно неосторожное слово в коридоре!
Грета тихо, заливисто рассмеялась, прижимаясь к плечу Фрица:
— Потрясающе. Ты просто заставил его играть на своём поле.
Генрих лихо подмигнул ей, явно довольный произведённым эффектом:
— В точку, прекрасная Грета! Я перенёс битву туда, где у меня водились тяжёлые пушки. Крамер слушал меня минут пятнадцать. Замер, даже перо отложил. А потом, когда я наконец выдохся и судорожно хватал ртом воздух, он медленно, веско так кивнул и изрёк: «Весьма… любопытная и свежая перспектива, господин Мюллер. Вы умудрились взглянуть на сухую теологическую проблему не через призму скучных трактатов, а через живую социальную ткань средневекового университета. Это, разумеется, совершенно не то, о чём я вас спрашивал… Но это наглядно доказывает, что ваша голова способна к самостоятельному мышлению. Удовлетворительно».
Трактир взорвался громом хохота, кто-то со смехом принялся колотить кружкой по столу, расплёскивая остатки пива:
— Да какое к черту «удовлетворительно»?! Генрих, это чистая, абсолютная победа!
— Победа! — гордо подхватил Генрих, осушая свою кружку до дна. — А всё почему? Потому что я не соврал ему ни единого слова. Просто я рассказал не про Фому и Скота, которых в глаза не видел, а про то, как чертовски страшно быть студентом, когда от одного твоего слова зависит всё твоё будущее. Я рассказал ему про нас. И старик это оценил!
***
Фриц улыбнулся, глядя на друга:
— Значит, главное — не знать всё на свете, а уметь держаться на воде, даже если дно уходит из-под ног.
— Вот именно! — горячо кивнул Генрих, победно поднимая свою кружку. — А ещё — вовремя нащупать ту тему, в которой ты точно не утонешь.
И они выпили — не за скучные фолианты, не за напудренных профессоров, а за ту самую великую студенческую смекалку, которая всегда выручает там, где подводит память. А вокруг столов с новой силой затянули песню — ту самую, про чужую сторону, суровые испытания и далёкий университет. И в этот раз Фриц пел громче всех, чеканя латинские строчки, будто теперь у него появилось полное, кровное право гордиться тем, что он тоже научился мастерски держаться на воде в этом огромном городе.
Выждав, пока сокурсники снова погрузятся в яростный спор о медицине, Фриц наклонился к Грете. Глаза у него блестели не столько от выпитого эля, сколько от мальчишеского озорства.
— Слушай, посмотри вниз, — тихо шепнул он, чуть приподнимая край своего нового кафтана, чтобы она мельком могла увидеть плотный кожаный пояс, туго перехватывавший рубаху.
На поясе, скрытые от чужих глаз, тускло поблёскивали увесистые мешочки, туго стянутые кожаными шнурками. Грета сначала не поняла, на что смотреть, но когда её взгляд зацепился за эту деталь, у неё перехватило дыхание. Она едва не ахнула на весь трактир, но вовремя прикусила губу, чтобы не выдать их маленькую тайну перед хмельной и любопытной компанией.
— Фриц… — испуганно прошептала она, склоняясь к нему так близко, словно собиралась поцеловать в щёку. — Во имя всех святых, откуда у тебя столько денег? Ты что, ограбил старого ростовщика Дункеля?
Он тихо, гордо фыркнул и покачал головой:
— Не-а. Бери выше. Я заработал их у доктора Бреннера.
— У доктора? — переспросила она, удивлённо приподняв тонкую бровь. — Ты что, помогал ему ставить пиявки бюргерам?
— Почти, — заговорщически подмигнул Фриц, чувствуя себя хозяином положения. — Но не пиявки. Мы работали по ночам, делали особые лекарства. Мерили точнейшие пропорции, смешивали редкие порошки и расфасовывали их в маленькие бумажные пакеты. С продажи этих снадобий мы чертовски разбогатели. А ещё… ещё доктор брал меня на тайные операции. Платил за помощь щедро, да вдобавок кое-что объяснял — про скрытый пульс, про виды лихорадки… Знаешь, я теперь столько всего умею, что сам могу открывать практику и быть лекарем, если понадобится.
Грета тихо, облегчённо засмеялась, и в этом смехе было столько искренней радости, что её настроение мгновенно передалось Фрицу. Она осторожно под столом, едва касаясь, провела пальцами по одному из кожаных мешочков — и почувствовала, как туго и плотно он набит звонкой монетой.
— Значит, у нас теперь действительно много денег, — тихо сказала она, заглядывая ему прямо в глаза, и в её взгляде Фриц прочитал робкую надежду. — Мы сможем… ну, хоть что-то хорошее для нас сделать. Купить тебе приличную куртку взамен этого потёртого камзола, а мне — ту шерстяную шаль с вышивкой, что я видела у торговки на рынке. Или мы можем просто сидеть здесь, в тепле, и пить горячий яблочный сидр, пока не закончится эта проклятая зима.
Фриц уверенно кивнул. В этот момент он казался себе не просто бедным штудиором, вечно пересчитывающим жалкие крейцеры на хлеб, а настоящим мужчиной — героем, который сумел добыть для них безопасную гавань и спокойствие среди вечной городской суеты.
— Да, — мягко ответил он, накрывая её руку своей ладонью. — У нас теперь много денег, Грета. И мы не пропьём их за один вечер с ребятами, как делают остальные. Вот увидишь, совсем скоро мы скопим и купим себе собственный дом.
— Это означает, что ты умнее всех здесь? И не только среди студентов? Но, и многих преподавателей в университете?
— Я подрабатываю гением! — гордо заявил Фриц, снова хватая ее в охапку. — А теперь пой, моя прелесть! Пой, пока нам есть чем дышать!
И он снова затянул, перекрывая смех: — Надо ж в этот Нюрнберг мне было попасть!
И весь «Адмирал Шёнбах», от хозяина до последней судомойки, подхватил, отбивая ритм по столам: — Предстоит веселиться, а после — пропасть!
Они искренне, до слез, до боли в животе веселились в этот вечер. Они были молоды, влюблены, сыты и пьяны. И никто из них — ни гениальный провизор Фриц, ни плачущий от дерева Лодеман, ни сам приват-доцент, мрачно смотревший на них из угла — не знал, что ровно через двенадцать часов городские ворота заколотят снаружи.
Вокруг них всё так же гремел хохот, звенели тяжёлые кружки. Кто-то на дальнем конце стола уже затягивал припев новой шутливой песни, но для них двоих в этом трактирном шуме вдруг образовался тихий, защищённый уголок — место, где можно было просто выдохнуть и порадоваться тому, что завтрашний день больше не пугает своей нищетой.
А за окнами «Адмирала Шёнбаха» тем временем сгустилась непроглядная, сырая мгла. Даже буйство студенческой пирушки затихало, становясь глуше и ленивее. Свечи догорали. Совсем скоро вся эта огромная, хмельная толпа шумно вывалится из дверей любимого трактира и, распевая песни, двинется по темным переулкам в сторону университетского квартала. Редкие одинокие прохожие, вынужденные возвращаться в этот поздний час после тяжёлой работы, будут испуганно сторониться студентов, прижимаясь к стенам домов — лишь бы к ним не задирались и не приставали с пьяными вопросами.
Шаг за шагом, крики штудиоров растаяли в тумане, погасли последние случайные звуки, и на старый город окончательно опустилась глухая, морозная тишина.
***