Глава X. Комната свиданий (Глава 10)

Прежде чем впустить первого пациента за дубовую дверь, Генриху Бреннеру пришлось построить саму ловушку.
Чума, выпущенная им из склянок в пригородные колодцы, работала исправно: город задохнулся от страха, ворота заколотили, а ратсгеры в Ратуше, запуганные чёрной смертью, подписывали любые указы лекаря. Бедняки отдавали последние пфенниги за право жить в условиях нелепых законов. Но этого было мало. Бреннер смотрел на высокие шпили купеческих особняков и дымящие трубы мануфактур — истинная власть над городом все ещё лежала в сундуках магнатов.
Богачи не боялись штрафов. Они платили золотом за багровую «сыворотку» — обычную человеческую кровь, которую подручные доктора по ночам цедили из тел в операционной. Монеты текли к Бреннеру рекой, но золото можно спрятать, а вот земли, верфи и торговые гильдии — нет. Чтобы заставить гордых хозяев города добровольно отписать ему свои владения, нужно было сломать не их кошельки, а их разум.
Ответ Генрих нашёл в древнем фолианте старого чернокнижника, пахнущем плесенью и жжёной костью. На пожелтевших страницах описывался ритуал «Speculum Animae» — Зеркало Души. Древние маги использовали его, чтобы выворачивать наизнанку тайные страхи королей. Бреннер, будучи человеком науки и холодного расчёта, отбросил суеверия, но с жадностью ухватился за механику обмана.
Три недели по ночам в дальнем крыле его дома стучали молотки плотников, которых после окончания работ доктор щедро напоил отравленным вином.
Он создал идеальную камеру пыток для человеческой совести. Стены без единого окна обили плотным черным сукном, гасящим любой звук и лишающим человека чувства пространства. Под половицами проложили медные трубы, выходившие в соседнюю каморку, откуда подручный мог шептать в пустоту, имитируя голоса мертвецов. В центре установили старое венецианское зеркало, чью амальгаму Бреннер лично травил кислотой и ртутью, чтобы отражение в нем плыло, искажаясь в уродливые гримасы.
Когда все было готово, Бреннер лично вырезал на тяжёлой дубовой двери слово «Confessio».
И уже на следующее утро по городу пополз шёпот: великий спаситель нашел средство, способное навсегда защитить от чумы, но действует оно лишь на тех, чья душа чиста. Очередь из самых богатых и грешных людей города выстроилась у его порога ещё до рассвета.
Доктор остановился перед тяжёлой дубовой дверью, окованной потемневшим железом. Никаких ручек — лишь массивная замочная скважина, над которой Бреннер самолично вырезал латынь: «Confessio». Очередь за его спиной затаила дыхание в ожидании чуда — или приговора.
***
Первым в тот день перед ним сидел богатый торговец Маттиас Крон. Его склады ломились от заморских пряностей, сукна и бочек с рейнским вином, а подвалы особняка трещали от сундуков с талерами, но сейчас купец нервно теребил золотую цепь на брюхе и выглядел как загнанная крыса.
— Понимаете, герр доктор, я не сплю уже четвертую ночь! — жаловался Крон, промокая кружевным платком лоснящийся от пота лоб. — В груди жжёт, в ушах звенит, а под кожей будто муравьи бегают! И лекарь мой, старый осел, твердит, что я здоров, как бык. Но я-то чувствую — это она! Чумная хворь подбирается! Я платил за вашу красную сыворотку, платил не торгуясь, но она не берет эту заразу!
Генрих Бреннер сидел напротив, сложив длинные бледные пальцы домиком. Он слушал с тем обманчивым, почти отеческим вниманием, которое заставляло пациентов выворачивать перед ним душу наизнанку.
— Сыворотка бессильна, когда болезнь гнездится не в крови, а в совести, герр Крон, — мягко произнёс доктор, когда торговец перевёл дух. — Ваше тело чисто, но ваша душа чем-то отравлена. И это притягивает мор. Нам нужно заглянуть глубже. Пройдёмте в «Confessio».
Бреннер подвёл торговца к обитой железом дубовой двери, повернул тяжёлый ключ и гостеприимно распахнул створку. Изнутри дохнуло сыростью, сладковатым дымом тлеющих трав и могильным холодом. Крон на секунду замялся на пороге, но страх перед невидимой болезнью толкнул его вперёд. Едва купец шагнул в чернильный полумрак, тяжёлая дверь за его спиной с глухим лязгом захлопнулась. Ключ в замке провернулся дважды.
Генрих неторопливо вернулся за свой письменный стол, опустился в кожаное кресло и подтянул к себе фарфоровую чашку. Мятный чай ещё дымился, источая свежий, умиротворяющий аромат. Доктор сделал маленький глоток, прикрыв глаза.
Почти сразу из-за дубовой двери донёсся сдавленный вскрик, сменившийся истошным воплем:
— Доктор! Бреннер! Откройте! Господи, спаси, что это?!
Генрих спокойно поставил чашку на блюдце и поправил манжету камзола. За толстым деревом началось настоящее безумие. Слышался судорожный, сбивчивый топот тяжёлых сапог Крона — купец метался от стены к стене, натыкаясь на мебель, скрёб ногтями по обивке и хрипло звал на помощь. Но следом за его шагами по половицам гулко, тяжело ударяло что-то другое. Грузный, звериный топ, от которого в кабинете Бреннера мелко дрожали склянки на полках, сопровождался низким, утробным рычанием, от которого стыла кровь.
Доктор отпил ещё немного остывающего чая. Крики за дверью перешли в захлёбывающийся визг, затем раздался треск опрокинутого стола и грузный, глухой удар падающего тела. Воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, хриплым сопением.
Бреннер неспешно поднялся. Взяв из угла увесистую ясеневую трость с серебряным набалдашником, он подошёл к двери и отпёр замок.
В тусклом, синеватом свете чёрной свечи на полу, раскинув руки, лежал распластанный Маттиас Крон. Его напудренный парик валялся в стороне, камзол был разорван на груди, а глаза закатились от животного ужаса. Прямо над ним, припав к полу на мощных лапах, возвышался невиданный зверь — не то гигантский пёс с облезлой, покрытой струпьями шкурой, не то порождение ночных кошмаров с непропорционально огромной пастью. Чудовище с открытым ртом осматривало торговца, и из его клыкастой пасти на лицо Крона тянулись нити густой, дымящейся слюны.
Бреннер резко шагнул вперёд и с силой ударил тростью о пол прямо перед мордой зверя, выкрикнув короткое, гортанное слово из старого гримуара*. Тварь глухо зарычала и попятилась в тень дальнего угла, сверкнув мутными бельмами.
Не теряя ни секунды, доктор ухватил обмякшего Крона за шиворот бархатного кафтана и с неожиданной для его худощавого тела силой рывком вытащил торговца в приёмную, тут же с грохотом захлопнув и заперев дубовую дверь.
Крон судорожно хватал ртом воздух, глядя на закрытую дверь расширенными от безумия зрачками. Бреннер рывком поднял его и усадил в кресло напротив своего стола. Прежде чем купец успел прийти в себя, перед ним лёг плотный лист пергамента с размашистой сургучной печатью и чернильница с пером.
— Это ваш грех, герр Крон. Тот, что вы так тщательно прятали за своими сундуками, — ледяным, ровным голосом произнёс Генрих, наклоняясь над трясущимся торговцем. — Теперь он почуял вас. Дубовая дверь удержит его лишь до заката. Если вы не хотите, чтобы этот зверь и дальше преследовал вас и разорвал на глазах у прислуги, вам нужно подписать нужные бумаги. Все ваши склады, товары и дома перейдут в ведение Чумного приказа — а вместе с ними туда уйдёт и ваша вина. Решайте быстрее, герр Крон. Он уже скребётся в дверь.
Торговец, не помня себя от ужаса, дрожащей рукой схватил перо и поставил подпись.
***
Едва за Маттиасом Кроном закрылась дверь, приёмная Генриха Бреннера преобразилась, словно будуар, случайно перенесённый в чумной барак. Воздух наполнился густым ароматом французских духов, пудры и дорогого табака. Напротив доктора, кокетливо обмахиваясь кружевным веером, восседала богатая вдова Элиза фон Вальдек, а рядом с ней, словно строгая гувернантка, устроилась её закадычная подруга — баронесса София фон Бюлов.
— Право слово, герр доктор, это какая-то нелепая напасть, — щебетала Элиза, жеманно поправляя локон. — По утрам у меня ужасно кружится голова, к вечеру ноет поясница, а в груди такой жар, будто я выпила лишний бокал венгерского…
— И не забудь про сердцебиение, дорогая! — тут же перебила её София, наклоняясь к столу и многозначительно глядя на лекаря. — Позавчера на приёме у ратсгера она едва не лишилась чувств. И румянец у неё нездоровый, лихорадочный, и аппетит пропал совершенно — за ужином съела всего половину рябчика! Вы уж осмотрите, её как следует, доктор, нынче в городе такая зараза ходит…
Бреннер вежливо склонил голову, пряча холодную усмешку. Он знал таких дам: скучающие аристократки, привыкшие превращать любой недуг в светское развлечение, даже когда за стенами города полыхали погребальные костры.
— Ваши симптомы требуют особого, уединённого осмотра, фрау фон Вальдек, — мягко произнёс Генрих, поднимаясь из-за стола. — Позвольте пригласить вас в мою «комнату свиданий».
Услышав это название, Элиза звонко рассмеялась и бросила на подругу лукавый взгляд:
— Слышишь, София? «Комната свиданий»! Ты следующая! Посмотрим, с кем я там познакомлюсь — может быть, это будет очаровательный юноша, который излечит меня лучше всяких пилюль.
С лёгким шелестом шёлковых юбок вдова порхнула в открытую дубовую дверь. Бреннер не спеша закрыл за ней тяжёлую створку, дважды повернул ключ в замке и обернулся к баронессе.
— Не угодно ли чаю с мелиссой, фрау фон Бюлов? Ожидание может затянуться.
София с достоинством кивнула и приняла фарфоровую чашку. Они едва успели обменяться парой дежурных фраз о скверной погоде и закрытых городских воротах, как из-за обитой железом двери донеслись голоса.
Баронесса замерла с чашкой у губ. За стеной звучали два отчётливых женских голоса — и оба принадлежали Элизе. Но один из них был полон ледяного бешенства, ядовитой насмешки и тяжёлого, почти звериного гнева, а второй срывался на жалкий, захлёбывающийся плач и униженные оправдания.
— Что там происходит?! — София с резким стуком поставила чашку на блюдце и вскочила с кресла. — Кто там с ней? Вы обещали уединённый осмотр!
— Там никого нет, кроме неё самой, — невозмутимо ответил Бреннер, даже не шелохнувшись. — Всё идёт как надо. Ваша подруга сейчас общается со своей совестью.
— Вы с ума сошли?! — баронесса бросилась к двери и принялась колотить в неё кулачками в лайковых перчатках. — Элиза! Откройте немедленно, доктор! Вы слышите, как она рыдает?!
— Если я отомкну замок сейчас, её разум расколется надвое, и она останется безумной до конца дней, — жёстко отрезал Генрих, преграждая ей путь. — Таков закон «Confessio». Нужно дождаться, пока правда выжжет всю гниль.
За дверью раздался пронзительный, полный отчаяния визг, затем глухой всхлип — и всё стихло.
Бреннер выждал ещё минуту, глядя на песочные часы, после чего повернул ключ. Дверь отворилась. На пороге стояла Элиза фон Вальдек — но от прежней кокетливой красавицы не осталось и следа. Её пудра потекла грязными ручьями от слез, причёска растрепалась, а глаза смотрели в пустоту с выражением такого глубокого, липкого ужаса, словно она только что заглянула в преисподнюю.
Вдова на ватных ногах прошла к креслу пациентки, опустилась в него и, судорожно утирая слезы кружевным платком, прошептала:
— Где документы, доктор? Давайте их скорее. Я всё подпишу.
— Какие ещё документы ты собралась подписывать, Элиза?! — строго вскрикнула София, хватая подругу за плечи.
— На землю. И на родовой замок в долине, — безжизненным голосом ответила вдова, не поднимая глаз.
— Ты с ума сошла?! Твой покойный муж оставил тебе это состояние, чтобы ты ни в чем не нуждалась!
— Так велит моя совесть, — упрямо повторила Элиза, и по её щекам снова покатились слезы.
— Какая ещё совесть?! Очнись!
— Та, с которой я общалась в комнате свиданий, сама с собой… — вдова задрожала всем телом. — Она смотрела на меня из темноты и говорила правду. Сказала, что я старая, пустая и распутная женщина. Что с самого детства я только и делала, что огорчала своих бедных родителей, воровала у матери драгоценности, а потом сводила в могилу мужа своими капризами и изменами! Она смеялась надо мной, тыкала пальцем в мои морщины и велела немедленно передать все права на земли и замок доктору Бреннеру. Потому что только он — единственный праведный и милосердный человек в этом городе, который сумеет очистить мою душу и позаботится обо мне, когда придёт смертный час.
— Лжец! Шарлатан! — София в ярости повернулась к Бреннеру, который уже положил на стол подготовленные дарственные и обмакнул перо в чернила. — Чем вы её опоили?! Каким дьявольским дурманом?!
Баронесса попыталась вырвать пергамент из рук подруги, но Элиза с неожиданной, истерической силой оттолкнула её, схватила перо и, размазывая слезы по листу, размашисто поставила свою подпись. Не глядя ни на Софию, ни на доктора, вдова поднялась и, пошатываясь, побрела к выходу, бормоча под нос слова покаяния.
Бреннер бережно промокнул свежие чернила песком и с лёгким поклоном повернулся к баронессе:
— Не желаете ли теперь пройти в комнату свиданий вы, фрау фон Бюлов? Уверен, вашей совести тоже есть что сказать.
София отшатнулась от него, словно от чумной крысы. Её лицо исказилось от ненависти и бессильной ярости.
— Захлебнись ты этим золотом, тварь! — выплюнула она, отступая к дверям. — Не думай, что дьявол, которому ты продал душу, будет вечно прикрывать твои мерзости! Когда правда вскроется, тебя не просто повесят на рыночной площади — тебя будут рвать на куски те самые люди, которых ты сегодня обобрал! Господь все видит, Бреннер, и кара Его обрушится на твою голову быстрее, чем высохнут чернила на этой бумаге!
Дверь с грохотом захлопнулась, но не успела пыль осесть в лучах тусклого света, как в кабинет вошёл следующий посетитель.
***
Это был пробст Адальберт — настоятель главного городского собора, грузный старик с благообразным лицом и усталыми, выцветшими от долгих молитв глазами. Его чёрная сутана пропахла ладаном и воском, напрочь перебивая тяжёлый аптечный дух приёмной.
Генрих Бреннер встретил священника с подчёркнутым почтением. Здесь не требовалось ни ледяного давления, ни игры на страхе. Доктор усадил гостя в кресло, милостиво выслушал его тихие жалобы на одышку и старческую бессонницу, а затем они неспешно заговорили о жизни — о суетности мира, о том, как тяжело пастырю нести груз чужих грехов в годы великого мора и как редко человеческая душа находит покой среди всеобщего безумия.
— Ваше сердце изболелось за паству, святой отец, — с тихим участием произнёс Бреннер, когда беседа иссякла. — Вы всю жизнь несли людям свет, но сами заблудились в сумерках. Позвольте мне отблагодарить вас за ваши молитвы о городе. Пройдите в эту комнату. Там вы обретёте утешение.
Пробст Адальберт кротко кивнул, перекрестился и шагнул за дубовую дверь «Confessio».
Замок щёлкнул. Бреннер вернулся к столу, сложил руки на столешнице и приготовился ждать.
Но в этот раз всё пошло иначе. За обитой железом дверью не раздалось ни криков ужаса, ни звериного рыка, ни отчаянных рыданий. Наступила абсолютная, звенящая тишина. Ни единого шороха, ни скрипа половиц — словно комната поглотила самого священника без остатка. Генрих впервые за весь день слегка нахмурился, вслушиваясь в пустоту, и сам отпёр замок раньше обычного.
Пробст Адальберт стоял посреди комнаты, глядя в мутное зеркало. Когда дверь отворилась, он медленно обернулся. Его морщинистое лицо светилось таким неземным, блаженным восторгом, а на губах играла такая светлая улыбка, что старик казался самым счастливым человеком на всей земле.
— Сын мой… — прошептал священник, выходя в приёмную лёгкой, почти юношеской походкой. По его щекам катились слезы, но это были слезы чистого умиления. — Господь милостив. Я видел их… Я видел небесное воинство во плоти! Серафимы с огненными крылами сошли ко мне из самого света, они пели о прощении и сказали, что труды мои не напрасны!
Бреннер на секунду замер, скрывая удивление. Всё сработало на праведнике не так, как на грешниках: чистая совесть не породила чудовищ. Но лекарь слишком хорошо умел обращать любую случайность в свою пользу.
Пробст подошёл к столу и с горячностью сжал холодные руки доктора:
— Я знаю, чего требует ваш Чумной приказ ради спасения душ и тел горожан, Генрих. Приходские земли, виноградники аббатства, церковная казна — берите всё. Я подпишу любые бумаги, лишь бы это святое дело продолжалось!
Генрих Бреннер мягко улыбнулся, пододвигая к священнику пергамент и перо, и негромко произнёс:
— Вот видите, святой отец, какое это великое благо, когда истинная вера наконец-то обретает зримую плоть.
***
Когда за пробстом Адальбертом закрылась дверь, приёмная опустела. Доктор медленно подошёл к высокому стрельчатому окну. За мутным стеклом сгущались сизые сумерки, и над крышами зачумлённого города уже зажигались первые факелы санитарных патрулей.
В ящике письменного стола лежали десятки пергаментов с гербовыми печатями. Заводы, мельницы, виноградники, родовые замки и приходские земли — почти весь город теперь принадлежал Генриху Бреннеру. Не хватало лишь одного, самого главного не хватало лишь одного, самого главного звена — контроля над казной.
Больше всех доктор хотел видеть у себя городского казначея, герра Дункеля. Именно этот сухопарый, вечно молчаливый старик хранил ключи от городских хранилищ и тайных счетов магистрата, без которых власть Бреннера оставалась лишь грудой исписанной бумаги. Но Дункель не приходил. Словно крыса, почуявшая ловушку, казначей заперся в своём каменном доме у крепостной стены, выставил у дверей вооружённую наёмную стражу и не принимал даже лекарей с чудодейственной сывороткой.
А между тем в городе нарастал глухой, опасный ропот. По мере возрастания ограбления богатых людей, среди уцелевшей знати крепла лютая, жгучая ненависть к доктору. Те, кто ещё сохранил рассудок и состояние, начинали шептаться за закрытыми ставнями. Обезумевшая от горя баронесса фон Бюлов уже обивала пороги ратсгеров, крича о чернокнижии и одурманивающем зелье, а в тавернах для благородных все чаще звучало имя Бреннера — но уже не как спасителя, а как дьявола во плоти.
Генрих отвернулся от окна и посмотрел на тяжёлую, обитую железом дверь «Confessio». В замочной скважине тускло блеснул отсвет догоравшей на столе свечи.
Доктор знал: пружина сжимается до предела. Ему нужно было успеть добраться до казначея Дункеля раньше, чем разъярённые и загнанные в угол богачи решатся на открытый бунт. Иначе его собственная «комната свиданий» в другом обличье очень скоро распахнёт двери для него самого.
*Гримуар – книга с магическими инструкциями и рецептами.
***