Глава XII. Осуждение. (Глава 12)

После визита королевского посланника и бегства доктора в Ратуше воцарился хаос. Члены совета перебивали друг друга, осыпая проклятиями Генриха Бреннера. Каждый понимал: чем громче он клеймит вчерашнего временщика, тем дальше отводит от себя угрозу ареста. Главное — смешать доктора с грязью, ему ведь уже всё равно.
Да, крутили с ним совместные делишки. Но с кем не бывает? Всё в прошлом. Не пойман — не вор. Сейчас следовало держать нос по ветру, чтобы законная власть приняла блудных сыновей обратно в свои ряды.
Посланник короля, Филипп фон Розенберг, восседал в кресле бургомистра и молча наблюдал за суматохой. Никто в зале не догадывался, что Дункель успел изрядно обработать чужака до начала заседания, а золото, перекочевавшее в карманы посланника, сделало его на редкость сговорчивым. Впрочем, двоих Розенберг простить не мог: самого доктора и Фердинанда фон Шварценберга. Последний то и дело ловил на себе тяжёлый взгляд посланника, отчего его лицо нервно подёргивалось.
Расчётливый казначей Дункель в споры не ввязывался. Соперник повержен, игра сыграна, а львиная доля нажитых доктором богатств уже лежала в его сундуках.
Первым слово взял бургомистр. Отто Фольмеру кровь из носу нужно было отвести от себя подозрения и раствориться в беснующейся толпе. Кто знает, что на уме у королевского посланника? Тот явно ещё не остыл от дорожных потрясений.
— Господа, это какое-то наваждение! — воскликнул Фольмер. — Мы все пали жертвой чар этого негодяя! Я доверил ему самое святое — здоровье собственной супруги! Каждый из нас испытал на себе его колдовство, не иначе!
Елизавета фон Шварценберг тут же оборвала его с язвительной ухмылкой:
— Дорогой Отто, не пудрите нам мозги. Вы сами мечтали извести Агнес и превратить её в послушную тряпичную куклу. Просто доктор отомстил вам куда изящнее, чем вы способны вообразить.
Бургомистр покраснел до корней волос и задохнулся от возмущения:
— Она, как и вы, сударыня, страдала женской истерией! Ей требовалась медицинская помощь!
Посланник короля, слушая эту перепалку, деланно рассматривал камни на своих перстнях. Он кусал губы, исподлобья поглядывая на Елизавету.
— Милый Отто, — хладнокровно отрезала Елизавета. — Мы не станем прилюдно обсуждать корни этого недуга. Но вы могли бы обойтись элементарными вещами. Никакого героизма не требовалось — достаточно было окружить несчастную заботой.
***
Фердинанд фон Шварценберг, который весь прошлый вечер инструктировал жену и сам едва ли наполовину понимал суть их уговора, теперь благосклонно улыбался, глядя на багровое лицо бургомистра. Да, супруга говорила совсем не то, чему он её учил. Возможно, он и сам советовал Елизавете нечто подобное, да просто забыл — за долгую ночь он наговорил ей столько слов, что они слились в сплошной гул. Сияя наглой, самоуверенной улыбкой, Фердинанд даже не подозревал, какой сюрприз его ожидает.
Следующей слово взяла графиня Элиза фон Вальдек.
— О, Боже! Что этот монстр сотворил со мной! — запричитала она, заламывая руки. — Этот страшный доктор заманил меня в комнату для свиданий!
При этих словах сразу несколько членов совета заметно вздрогнули. Похоже, через эту комнату довелось пройти многим.
— Когда мы подошли к дверям, и я увидела надпись «Комната свиданий», моё сердце затрепетало, — продолжала графиня. — Свидание — какое упоительное слово! Но стоило доктору запереть за мной замок, как я очутилась в ловушке. То, что я там увидела, вывернуло мне всю душу! Явись передо мной неведомый зверь, колдун или лесная ведьма — видит Бог, я бы совладала с ними. Но то, с чем я столкнулась… это было неописуемо ужасно!
Графиня сжала пальцами виски и отчаянно затрясла головой, будто пытаясь прогнать кошмарное видение.
— Я до сих пор с содроганием вспоминаю тот разговор!
— Довольно, сударыня, присядьте, — сухо оборвал её посланник короля.
Тут же с места вскочил владелец постоялых дворов Иоганн Раттен:
— Доктор! Этот проклятый доктор с помощью своей чертовой комнаты отобрал у меня всё дело! Вынудил переписать на себя все постоялые дворы! Я требую! Слышите, я требую, чтобы законная власть вернула мне моё имущество!
Вслед за Раттеном высказались еще несколько человек, наперебой припоминая доктору былые обиды. Елизавета фон Шварценберг тем временем задумчиво разглаживала складки платья. Видя, что королевский посланник колеблется и заседание заходит на очередной круг, она устало вздохнула:
— Господа, долго мы ещё здесь просидим? Всё это напоминает мне затянувшийся второй акт Марлезонского балета. Если так пойдёт и дальше, мы тут до самой Пасхи проговорим, а ведь на дворе ещё только осень. — Она поправила пышную юбку и добавила: — Моё тело уже отказывается терпеть эти тиски корсета.
От её дерзости Фердинанд испуганно встрепенулся. Он лихорадочно оглядел присутствующих, но, заметив лишь вялую, утомлённую реакцию судей, снова расплылся в своей самодовольной улыбке. Всем в зале и впрямь хотелось поскорее покончить с этой постыдной темой.
***
И тут тишину нарушил секретарь бургомистра — человек, который по долгу службы и в силу характера стоял к простому народу ближе, чем все собравшиеся аристократы.
— Я бы хотел напомнить почтенному собранию об одной детали, — звучно произнёс он. — Народ буквально стонет от десятков законов, запретов и штрафов, которые доктор ввёл в городе. Обстановка накалена до предела. Горожане требуют немедленной отмены его указов. Что мы будем с ними делать?
В зале воцарилась тяжёлая тишина. С одной стороны, драконовские указы доктора были чертовски хороши — они приносили магистрату баснословные доходы. С другой — терпение простонародья было на исходе.
И тут, точно гром среди ясного неба, раздался восторженный голосок одной из присутствующих дам, подруги графини:
— А давайте запретим изображать на картинах нагие человеческие тела! Пусть оголёнными остаются исключительно лица и кисти рук — это вполне в наших благочестивых традициях! А всё, что не соответствует правилам, обложим суровым штрафом. И более того: если у владельца непотребного полотна во дворе обнаружится ещё и лошадь, сумму штрафа удваивать!
Ошеломлённые члены совета не успели даже переглянуться, как вскинулась вторая дама:
— Истинная правда! А ещё надобно ввести налог на налоги!
— Это как же? — опешил бургомистр.
— Очень просто. Раз они платят налоги, пускай платят дополнительную подать за само право эти налоги вносить!
— А если взбунтуются и откажутся?
— Тогда мы начислим им такое пени, что и правнуки не расплатятся!
— Браво! — вскричал кто-то из ратсгеров. — Чернь для того и рождена на свет, чтобы с первого вздоха и до самой могилы платить в казну! И только мы, благородное сословие, вправе решать, сколько им платить — больше или меньше.
— Ну, насчёт «меньше» вы перегнули, сударь, — хладнокровно осадил его Дункель. — Так, чего доброго, и в мятежники записаться недолго.
***
И тут финальное слово взял посланник короля.
— Всё это, конечно, замечательно, господа, — уныло произнёс он. — Но его величество потребует наказать виновных.
— По старой доброй традиции, — уверенно отозвалась Елизавета фон Шварценберг, — Виноватой назначат охрану. Начальника стражи Мартина Фельдера уволить с позором, а стражника Фабера вздёрнуть на виселице вместе с доктором.
— Доктора ещё нужно поймать, — напомнил Розенберг.
— Поймают. Долго этот пройдоха бегать не сможет.
— Прошу прощения, — подал голос один из советников. — Но масштаб их вины несопоставим! Стражник Фабер лишь бездумно исполнял приказы. А вот его начальник Фельдер погряз во взяточничестве. Он ведь обирал каждую торговку на рынке! Городские склады с фуражом и зерном, которые годами копились на случай осады или карантина, этот мерзавец распродал подчистую!
— Вы знаете, любезный, — вальяжно прервал его бургомистр, — Их должности тоже несопоставимы. Если мы вздёрнем благородного Фельдера, а обычного стражника Фабера просто уволим и отпустим на все четыре стороны — это будет чистой воды непорядок. Мезальянс*, так сказать. Кстати, господа, напоследок: из Праги только что доставили депешу. Генрих Бреннер никогда не обучался в их университете. Наш лекарь — обыкновенный самозванец. На этой оптимистичной ноте наше совещание, пожалуй, окончено.
Отто Фольмер покидал зал в благодушном настроении. Заседание прошло как нельзя лучше: горожане исправно начнут платить новые налоги, покорно раскошелятся на штрафы и запутаются в только что изобретённых запретах. Все эти лакомые поступления потекут прямиком в карманы бургомистра и его верной клики. Посланник короля тоже не остался в обиде. Теперь Фольмеру оставалось лишь выполнить последнее условие Дункеля, чтобы окончательно закрыть этот вопрос.
Бургомистр заговорщически посмотрел на казначея.
***
— Господин Фердинанд! — окликнул уходящих Дункель.
Шварценберг и следовавшая за ним Елизавета замерли. Остальные советники уже покинули зал, и в огромной Ратуше воцарилась гулкая тишина.
— Господин Фердинанд, — вкрадчиво продолжил казначей, подходя ближе. — Вам ведь знакомо слово «приказ»?
— Разумеется, господин Дункель, — Фердинанд вытянулся в струнку.
— Так вот. Угроза со стороны доктора миновала, но не до конца. Отныне вся ответственность ложится на ваши плечи. И именно от вашего благоразумия зависит судьба каждого из нас.
— Что необходимо сделать? — в глазах Шварценберга вспыхнул фанатичный блеск. — Мои солдаты готовы сражаться до последнего вздоха!
— Полноте, Фердинанд. Нам нужен всего один солдат из вашей армии, — Дункель тонко усмехнулся. — Дело в том, что посланнику короля предстоит всю ночь разбирать архивы доктора, и ему жизненно необходим помощник. Лучшей кандидатуры, чем ваша супруга, мы не нашли. У неё, как известно, самый изящный почерк в городе. Эта служба продлится до самого отъезда его сиятельства — бумаг скопилось слишком много. Так что ровно через час карета с госпожой Елизаветой должна стоять у дома Филиппа фон Розенберга. В противном случае… что ж, в противном случае вас вздёрнут на одной виселице с Бреннером как военного преступника. Вот, — Дункель кивнул на притихшего бургомистра, — господин Фольмер подтвердит каждое моё слово.
— Приказ будет выполнен с точностью до единой буквы! — выпалил Фердинанд и резко повернулся к жене. — Ты слышала? Никаких скидок на усталость, только работа на благо короны!
Елизавета фон Шварценберг смерила мужа долгим, ледяным взглядом.
— Фердинанд, какой же ты мерзавец, — тихо, но отчётливо произнесла она. — Почему ты не выбрал для себя героическую смерть на плахе? Вместо этого я, твоя законная жена, должна без сна и покоя каждую ночь писать эти чёртовы отчёты для посланника. Выполнять его прихоти красивым почерком.
— Отставить разговоры! — прикрикнул покрасневший Фердинанд, пряча глаза.
— Как прикажешь, мой господин… — Елизавета горько усмехнулась и, окинув взглядом заговорщиков, добавила: — Все вы, благородные господа, мастера прятаться за женские спины.
Наконец, Ратуша опустела. Снаружи стоял погожий, удивительно тёплый осенний вечер, настраивающий на мирный лад. Городская жизнь лениво возвращалась в привычное русло. Дневное бурление затихало, покрываясь коркой обывательского покоя.
***
Елизавета фон Шварценберг вернулась домой поздно вечером. В ушах всё ещё стоял противный звон монет, которыми знатные господа заткнули глотку королевскому посланнику, разоблачившему аферу с эпидемией, и сытый хохот её собственного мужа, Фердинанда. Всё продано. Всё куплено. Посланнику отдали на откуп бежавшего доктора и стражника Фабера, с официального разрешения супруга вернули Елизавету фон Шварценберг для успокоения от пережитого, а остальное решили замести под ковёр. Завтра с утра загремят засовы городских ворот, забьют колокола, и одураченная толпа высыплет на площади славить «победу» над мором, даже не подозревая, что настоящие чудовища остались сидеть в мягких креслах Ратуши.
Она поднялась в свою спальню, отпустила сонную горничную и закрыла за ней тяжёлую дубовую дверь на засов. В комнате горела всего одна свеча на туалетном столике, отбрасывая длинные, ломаные тени на шёлковые обои.
Елизавета сделала шаг к зеркалу, расстёгивая ворот дорожного плаща, и вдруг замерла.
В спальне пахло не лавандой и не пчелиным воском. Воздух был густым, тяжёлым, пропитанным вонью сырой могильной земли, мокрого куриного пера и приторным, медным духом свежей крови.
Елизавета медленно перевела взгляд на глубокое кресло у потухшего камина. Там, в густом полумраке, кто-то сидел.
— Кто здесь? — голос Елизаветы не дрогнул, но рука сама собой скользнула к серебряному подсвечнику на столике. — Как вы сюда вошли?
В ответ из угла раздалось тихое, знакомое хихиканье. Огонёк свечи на столе вдруг вытянулся, зашипел синим пламенем, словно на него брызнули водой, и в тот же миг вспыхнули все свечи в канделябрах у кровати.
Елизавета охнула и опустила подсвечник. В кресле сидела её бывшая подруга — Агнес фон Эльц.
На ней была та самая длинная ночная сорочка из тончайшего шёлка цвета спелой сливы, отороченная по вороту брабантским кружевом. Вот только кружево на груди было разорвано в клочья, а подол тёмного шёлка перепачкан бурой грязью или кровью. Агнес сидела в своей привычной, дерзкой позе, закинув одну босую ногу на подлокотник кресла, и с ленивой улыбкой смотрела на хозяйку комнаты.
— Агнес? — растерянно произнесла Елизавета, делая шаг вперёд. — Что ты здесь делаешь в таком виде? Город гудит, твой доктор сбежал, стража ищет его по всем дорогам, а ты…
— Сбежал? — Агнес тихо рассмеялась, и в этом звуке вдруг проскользнул странный, булькающий хрип. — Какая ты всё-таки наивная, Елизавета.
Елизавета нахмурилась. Только сейчас, при ярком свете свечей, она заметила, что молочно-белая кожа подруги кажется мертвенно-синюшной, а весь её рот и подбородок густо вымазаны тёмной, ещё не свернувшейся кровью.
— Господи, Агнес, ты ранена! Что с тобой сделали?
— Ничего, дорогая. Просто у меня сегодня был славный ужин, — промурлыкала Агнес.
Она неспешно поднесла ко рту правую руку и, не сводя с Елизаветы немигающих, неестественно широких глаз, с сухим, мерзким хрустом вгрызлась зубами в собственный указательный палец, срывая кожу и мясо до самой кости.
Елизавета в ужасе отшатнулась, врезавшись спиной в туалетный столик. Зеркало за её спиной жалобно звякнуло.
— Что ты творишь?! — выдохнула она.
Агнес проглотила кусок плоти и с удовольствием облизнула окровавленные губы. На глазах у оцепеневшей Елизаветы обглоданная белая кость на пальце зашипела, затянулась розовой плёнкой, и через мгновение палец стал целым, словно его и не трогали.
— Твой дражайший доктор Генрих Бреннер визжал у меня на полу совсем как резаная свинья, пока я рвала ему глотку, — продолжила она голосом Агнес, но теперь в нём звучали чужие, каркающие нотки. — А эта глупая девчонка… Твоя подружка. Она так смешно бросила его и сбежала, даже не успев натянуть платье. И два глупых мальчишки-студента вдобавок попались мне на обед.
Холодный ужас ледяной волной окатил Елизавету с головы до ног. Перед ней была не Агнес. Это была та самая тварь из проклятых деревень, о которой шептались перепуганные стражники.
Существо в кресле резко подалось вперёд. В одно неуловимое глазом мгновение образ Агнес в сливовом шёлке поплыл, словно отражение в мутной воде, и рассыпался. В кресле уже сидела сгорбленная, морщинистая старуха в грязном рубище, с костлявыми, похожими на куриные лапы пальцами.
— Вы там в Ратуше делите шкуру дохлого волка, — проскрипела старуха, сверля Елизавету жёлтыми, хищными глазами. — Посланника купили, ворота завтра откроете… Дураки. Бреннер уже мёртв. А я — здесь.
Елизавета судорожно глотнула воздух. Сердце колотилось о рёбра так сильно, что темнело в глазах. Кричать было бесполезно: за дверью стояла мёртвая, ватная тишина, будто весь дом провалился под землю.
— Зачем… зачем ты пришла ко мне? — выдохнула Елизавета, вцепившись пальцами в край стола так, что побелели костяшки. — Я не мешала тебе. Я не посылала за тобой стражу.
— Знаю, — старуха хитро прищурилась и поднялась с кресла. Она двигалась странно, рывками, словно большая хищная птица. — Ты здесь единственная, у кого в голове не солома, а острый ум. И ты так же, как и я, ненавидишь это трусливое стадо и своего жирного муженька.
Ведьма подошла почти вплотную. От неё несло ледяным холодом осеннего болота и падалью.
— Лилит наложила на меня проклятие, — прошипела старуха прямо в лицо Елизавете, брызгая кровавой слюной. — Мне нельзя самой нападать на людей, пока они первые не потянутся ко мне. И мне нельзя надолго покидать мою проклятую деревню, иначе меня выворачивает наизнанку от боли. Эта проклятая Лилит заперла меня в клетке! Но ты… ты — свободна.
Елизавета попыталась отпрянуть, но невидимая ледяная тяжесть приковала её ноги к полу. Она не могла пошевелить ни единым мускулом.
— Я не стану тебе служить, тварь, — сквозь стиснутые зубы прошептала Елизавета.
— А тебя никто и не спрашивает, умница моя, — ласково пропела старуха, и её лицо снова на мгновение приняло черты Агнес, растянувшиеся в жуткой, неживой улыбке. — Я не ищу себе служанку. Мне нужно продолжение моих рук в этом сытом, гнилом городе. Завтра откроют ворота. Люди выйдут на улицы плясать и радоваться. И ты выйдешь к ним. Тихая, благородная, скорбящая госпожа фон Шварценберг.
Ведьма подняла свою костлявую руку и с силой прижала ледяной большой палец ко лбу Елизаветы, прямо между бровями.
Елизавету пронзила дикая, ослепляющая боль, словно ей в череп вбили раскалённый железный гвоздь. Перед глазами заплясали синие огни, в ушах завыл лесной ветер, и в её разум хлынул чужой, древний, голодный мрак. Она увидела тёмные подвалы, блестящие монеты на сыром полу, почувствовала сладкий вкус тёплой крови на языке и звериную радость от чужой агонии.
— Мой огонь теперь в твоей крови, — прошептала ведьма, убирая руку. — Мои глаза теперь смотрят сквозь твои. Тебе не нужно больше бояться ни мужа, ни стражи, ни законов. Когда тебе станет скучно или одиноко… просто позови кого-нибудь в темноту. Они сами пойдут к тебе на убой, как глупые куры на хлебные крошки. А я буду пировать вместе с тобой.
Свечи в спальне разом погасли, оставив после себя лишь едкий чёрный дым.
Елизавета рухнула на колени на мягкий ковёр, судорожно хватая ртом воздух. В комнате больше никого не было. За окном казалось всё мертво.
Елизавета медленно поднялась с пола, подошла к зеркалу и вгляделась в своё отражение в чёрном ночном сумраке. Из зеркала на неё смотрела всё та же бледная, утончённая аристократка. Но когда она моргнула, в глубине её тёмных зрачков на долю секунды вспыхнул и погас хищный, синий ведьминский огонёк.
Елизавета медленно улыбнулась своему отражению, поднесла руку ко рту и, сама того не замечая, легонько прикусила кожу на собственном пальце до первой капли крови.
Тёплый, солоноватый вкус мгновенно обжёг язык, и по телу прокатилась волна странного, дурманящего жара. Это было не отвращение — наоборот, её охватило острое, почти звериное возбуждение, опьяняющее почище самого крепкого вина. Заворожённо глядя на то, как ранка на пальце с тихим шипением затягивается гладкой, нетронутой кожей, Елизавета почувствовала сладкое головокружение от предвкушения. Совсем скоро ей предстояло отправиться в покои королевского посланника, и эта ночь обещала стать по-настоящему восхитительным пиром — таким, после которого важный столичный гость вряд ли доживёт до рассвета.
***
За окном начинали кричать первые утренние петухи — город просыпался, готовясь к великому празднику освобождения.
Утреннее солнце едва коснулось острых черепичных крыш, как город взорвался оглушительным, радостным колокольным звоном. Тяжёлые дубовые ворота, обитые почерневшим железом, со скрипом распахнулись настежь, впуская внутрь свежий ветер с полей и грохот крестьянских телег.
Город ликовал. На центральной площади снова крутились ярмарочные карусели, жарились колбасы, и лилось рекой пряное вино. Горожане с хохотом срывали с лиц пропахшие полынью тряпки и бросали их в костры, славя мудрость городских отцов, милость короля и своё чудесное избавление от морового поветрия.
А в это же самое мгновение тяжёлые резные двери особняка, отведённого под постой королевского посланника, бесшумно отворились, и на широкое каменное крыльцо вышла госпожа Елизавета фон Шварценберг.
Она ступала плавно, с царственной, торжественной неспешностью. На её тонких губах играла кроткая, едва уловимая улыбка — улыбка женщины, только что познавшей вкус истинного, безграничного могущества. Стражники у ворот особняка, ещё не ведавшие, что наверху, на смятых шёлковых простынях, стынет обескровленное тело столичного вельможи с вывернутым горлом, почтительно вытянулись в струнку. По широкой каменной улице, плавно шла госпожа Елизавета фон Шварценберг. Мужчины из городского совета почтительно расступались перед ней и низко кланялись, поражаясь тому, как расцвела и похорошела супруга Фердинанда после окончания страшного карантина. Елизавета шла с гордо поднятой головой, вежливо и кротко улыбаясь каждому встречному. Никто из этих сытых, самодовольных господ не замечал, с каким холодным, оценивающим прищуром она разглядывает их шеи — и как в глубине её тёмных глаз тихо переливается синий ведьминский огонёк.
Елизавета с лёгкой, ледяной иронией кивала в ответ на эти поклоны, вдыхая утренний воздух. Ночь выдалась поистине восхитительной, но её голод лишь разгорался. Мысли её уже летели домой, к Фердинанду — этому грубому, самодовольному вояке, привыкшему отдавать ей приказы и торговать собственной женой ради золотых монет. Теперь настала её очередь командовать. Елизавета неторопливо спустилась по ступеням, предвкушая, какой сладкой и долгой будет сегодняшняя ночь в её собственной спальне — ночь, из которой бравый вояка уже не выйдет живым.
*Мезальянс – неравный союз или партнёрство.
***