Глава XIII. Праздник и трагедия. (Глава 13)

То утро взорвалось оглушительным, радостным колокольным звоном. Тяжёлые дубовые ворота города, обитые почерневшим железом, со скрипом распахнулись настежь, впуская внутрь свежий ветер с полей и грохот крестьянских телег.
Город ликовал. На центральной площади снова крутились ярмарочные карусели, жарились колбасы, и лилось рекой пряное вино. Горожане с хохотом срывали с лиц пропахшие полынью тряпки и бросали их в костры, славя мудрость городских отцов, милость короля и своё чудесное избавление от морового поветрия. Толпа была счастлива — она снова верила, что живёт в самом вольном и благословенном месте на земле. Вполне возможно, после такого вот праздника самоочищения народа от чумы, от таких людей как Доктор, нелепых законов и пришёл праздник Хэллоуин.
А уже к вечеру пошёл дождь. Дождь за окном не просто шёл — он тяжело и мерно хлестал по стеклу, словно пытаясь смыть саму память о последних неделях. В комнате царил полумрак. За тяжёлой бархатной шторой, неподвижно стояла Агнес фон Эльц у окна, прижавшись лбом к холодному дереву рамы, и смотрела, как капли сливаются в серые, грязные потоки. На ней было закрытое, глухое платье из дорогой парчи, туго зашнурованное до самого подбородка. За её спиной в кресле сидел Отто Фольмер и с самодовольным видом зачитывал вслух благодарственную грамоту от королевского посланника. Агнес не слышала ни слова.
Она плакала. Беззвучно, без надрыва, но эти слезы жгли щеки, оставляя ощущение полного, сокрушительного опустошения.
Все закончилось. Мужчины, которые ещё вчера делили власть над городом, исчезли из её жизни, оставив после себя лишь пепелище. Доктор Генрих Бреннер — человек, в чьих руках она надеялась найти спасение, чья грубая мужская сила и уверенность пьянили её, — сбежал, спасая собственную шкуру от королевского посланника. Как оказалось, вся его страсть была лишь ширмой для амбиций, а сама Агнес — лишь трофеем, подтверждающим его триумф.
Агнес отстранилась от окна и посмотрела на свои руки. Они дрожали. Она осталась одна. Кругом были лишь холодные, бездушные люди, для которых она никогда по-настоящему не существовала.
Она смотрела на свои бледные, безупречно чистые руки, которые больше никогда не коснутся ни скальпеля, ни старинных фолиантов, и чувствовала себя красивой, дорогой, но абсолютно ненужной фарфоровой куклой, которую поиграли и снова уложили в тёмный, душный сундук.
***
Она вдруг поняла, что нужно делать. Отрешённо, словно повинуясь чужой воле, Агнес избавилась от парадного платья знатной дамы — тяжёлого, расшитого золотом французского роброна. Она без сожаления распустила тугие шнуры жёсткого корсета, врезавшегося в ребра, и сбросила пышную юбку из плотного лионского шёлка, которая ещё вчера заставляла её держать гордую осанку перед городским советом. На пол безмолвно соскользнул бархатный стомакер — жёсткий нагрудник, расшитый речным жемчугом, который всегда казался ей не украшением, а частью погребальных лат.
Освободившись от этой брони, она осталась лишь в тонкой белой сорочке из тончайшего батиста. Поверх неё Агнес надела один на другой два простых домашних халата. На голову накинула длинное тёмное покрывало, спрятав волосы и часть лица, как это делают монахини или женщины на старинных библейских полотнах.
В этом странном, многослойном одеянии она вышла наружу. Дождь мгновенно пропитал ткань, но Агнес не чувствовала холода. Она шла к Ратуше — сердцу города, который её предал.
***
Никем не замеченная, она поднялась по крутым ступеням на самую крышу. Встала у самого края, глядя на спящие улицы, Агнес застыла. Она соединила ладони перед грудью в молитвенном жесте — пальцы к пальцам, как застывают святые на алтарных картинах. На неё лили потоки воды, осенний дождь прямо в воздухе превращался в колючий зимний снег, а она стояла, не шевелясь. Это не было покорностью. Это был бунт: Агнес отдавала своё последнее внутреннее тепло внешнему абсолютному холоду.
Ветер трепал её фигуру, но Агнес не чувствовала холода. Её ступни вдруг налились свинцовой тяжестью, словно врастая в черепицу. Серый, шершавый холод пополз вверх по ногам, сковывая колени, талию, сжимая грудь в ледяной панцирь. Дорогая парча платья затвердела, превращаясь в тяжёлые каменные складки, кожа на руках и лице побледнела, покрылась мелкими трещинками и стала шершавой, как старый песчаник.
Последнее, что вспомнила Агнес перед тем, как её глаза затянуло серой каменной пеленой, была Елизавета, идущая сквозь праздничную толпу с хищной, едва заметной улыбкой. Алый рот подруги был запачкан кровью, как и платье, но никто не обращал внимания на её странный вид. Их взгляды встретились — хищницы и жертвы. В тот миг она всё поняла. И вот сейчас, словно снова обжёгшись об этот взгляд, Агнес почувствовала, как ледяной холод сковывает грудь. Тело окончательно перестало её слушаться. А затем последний вздох застыл у неё в горле.
***
Утром горожане, кутаясь в плащи, удивлённо задирали головы. На карнизе Ратуши появилась новая изящная статуя женщины, навеки замершая над городом. Никто не связал её с пропавшей супругой бургомистра — все были уверены, что Агнес сбежала вместе с доктором. Город просто решил, что Отто Фольмер украсил крышу новым изваянием в знак своего очищения.
С тех пор прошли века. И сейчас, в разных странах и на разных континентах, мой дорогой читатель, ты можешь встретить подобные статуи скорбящих женщин. Их много в старых парках и на безмолвных площадях. Но я могу подсказать тебе мой дорогой читатель, как узнать среди них Агнес. Не смотри на складки её каменного плаща и не ищи табличку с именем. Тебе нужно просто заглянуть ей в глаза. Если среди мёртвого гранита и вечной стужи ты вдруг почувствуешь ответный, живой и тёплый взгляд — значит, это она.
***