Осколки

Одиннадцать белых и две красных.
Я пересчитала машины еще раз – на всякий случай. Никакой ошибки. Две одиноких красных машины посреди скопления белых.
За спиной послышался шорох – и стон. Затем еще один. И вновь тишина.
Я не обернулась.
Порыв ветра рванул болтающуюся створку окна — и тут же захлопнул обратно. Стеклянный стакан покатился по столешнице и, повинуясь силе тяжести, упал на холодный мраморный пол.
Мелкие прозрачные осколки смешались с крупными – разноцветными и испачканными в чем-то коричнево-красном.
Разрушение – к разрушению.
Он снова застонал и сделал попытку перевернуться на правый бок. Но левая рука была вывернута под неестественным углом, и тело его не слушалось.
Самое обидное — все эти осколки, красные разводы на полу, брызги на ковре потом убирать мне. Как всегда.
Я, наконец, повернулась.
Сложно донести до человека какую-то мысль, когда он занят только тем, чтобы доползти до прихожей. А сознание к тому же то и дело его покидает.
Но я попробую.
Я присела на корточки рядом – но не настолько близко, чтобы он мог дотянуться до меня рукой.
— Ты же понимаешь, что сам виноват?.. Ты же не оставил мне выбора.
Он тяжело сглотнул и попытался что-то сказать. Но он никогда толком не умел объяснять. Всегда отмалчивался вместо того, чтобы внятно донести свою мысль.
И вот глядите, к чему это привело.
— Зачем, Саша, зачем? – я села на пол и облокотилась спиной о стену. Такая холодная. – Ведь она же моя близняшка?.. Неужели тебе мало было меня одной?..
Он только смотрел на меня усталым, обреченным взглядом. Лицо все в синяках и царапинах. Волосы над левым ухом слиплись вокруг глубокой, зияющей раны.
Так глупо – и так обыкновенно. Все эти задержки допоздна на работе. Неожиданные командировки. Странные, тяжелые и сладкие духи, шлейфом входящие в нашу квартиру следом за мужем. И Яна, которая впервые за двадцать семь лет вдруг совершенно исчезла из поля зрения. Перестала звонить. Приезжать. Сбрасывала мои звонки.
Зато дома я стала натыкаться на ее вещи. То черный плащ, который она надевала только «на выход». То бежевый кружевной пеньюар, так подходящий к ее вульгарным огненно-рыжим волосам. И – те самые духи. Я всегда их ненавидела. Но — терпела. Потому что я ее любила.
Слишком любила.
«Раскрой глаза. Ты не видишь очевидного».
И вот — рыжий волос на нашей подушке. Длинный, отливающий медью локон.
От воспоминания живот свело спазмом. Я легла на пол рядом с мужем, глядя на его подрагивающие пальцы. Он прикрыл глаза и почти не дышал, но губы его беззвучно шевелились.
В отражении зеркального потолка две наших фигуры, симметрично скорченные на полу, образовывали подобие сердца.
Что-то противоестественное было в этом отражении. Чужое и странное.
Раскрой глаза.
— Не надо… — прошептал неразборчиво Саша. – Яна…
— Прекрати называть имя этой сучки. Я не хочу слышать его в своем доме, — произнесла я медленно и тихо.
Саша разлепил глаза и посмотрел на меня с жалостью.
— Ты… Яна… — он едва шевелил запекшимися губами. – Ани… больше нет…
Эти бессвязные, бессмысленные слова заставили меня сесть. В руке у меня по-прежнему оставался кухонный молоток, и я несколько раз ударила им мужа по груди и животу. Совсем не больно.
Просто чтобы было неповадно.
Он скрючился и захрипел.
Какой же идиот.
Я бросила молоток на тумбочку, задев стоявшую на ней фотографию в рамке. Ненавистное, дерзкое лицо, так похожее на мое. Я схватила фото, намереваясь швырнуть его в окно – чтобы от него, пролетевшего четырнадцать этажей, совсем ничего не осталось.
Но оно тянуло как магнит.
Черная рамка. Красивая смеющаяся мордашка с огненно-рыжим каре.
И черная, траурная полоса в уголке.
Ты не видишь очевидного.
«Ани больше нет».
Я задрала голову и снова посмотрела на отражение в зеркальном потолке.
На фоне белоснежного, хоть и местами заляпанного красным ковра, огненно пылала моя крашеная в рыжий шевелюра, окружавшая осунувшееся, заплаканное лицо.
Совсем как те две красных машины посреди скопления белых.