Клоун на цепи
Mein buch Возрастные ограничения 16+
Жаркий день лета. Погода была светлая, солнечная, удушливая. В воздухе витала едва уловимая догадка о том, что сегодня дождя будет не миновать. Голубое небо простиралось во все стороны без единой тучи, давая взгляду разгуляться. Этот день был идеален для чего-то нового, день, в который люди предпочитают укрываться в своих домах.
Вижу его, старого железного друга. Он покоится здесь, вернее, стоит. Переживший не одного такого как я, он выглядит символом уверенности и стоицизма, покрашенный в синий цвет как минимум дважды. В былые времена витавшей в воздухе неопределённости пару лет назад, он побывал в роли свидетеля пика тестостеронового триумфа.
Тогда, пару лет назад, он встретил молодого человека в один из точно таких же знойных летних дней. Человек был заряженным во всех смыслах и сделал несколько подходов на железном детище, именуемом в простонародье «брусья». Подходы были олицетворением максимализма, когда человек отдаётся процессу на все сто, растягивая процесс совершения физически тяжёлых упражнений, словно они дарят тренирующемуся блаженство, а не боль, глушащую все остальные ощущения.
После пяти подходов, которыми можно было искусить не самого слабого садиста, человек испытал принудительный сброс гормонов тестостерона, обеспеченный сработавшей внутренней системой регуляции. Этот момент выглядел как пик возвышающихся и стремящихся, стремительных ощущений, оборвавшийся внезапно на самом интересном. Прямо сейчас ты качаешься изо всех сил, стараясь вырвать из себя слабость, живя только старанием и верой в результат, и вот… Сдуваешься за пять секунд, теряя все накопленные гормоны. Разочаровывающее зрелище.
Спустя несколько лет, тяга к стремлению вернулась. Она больше не такая прямолинейная и твёрдая, но, подкрепляемая ностальгией, также упряма, как и в дни триумфа. Время повторений настало вновь.
Пятый подход. Суммарное количество проделываемых упражнений не превышает двадцати пяти, тот раз сорвался на двадцать седьмом. Пока тело шло свой положенный круг между подходами, к разуму подкралось ощущение предстоящего события, что-то должно было произойти. Предчувствие не обмануло.
Берусь снова за брусья, стоя около десяти секунд перед подъёмом, мышцы рук и плеч уже не гнутся. Им не привыкать, ведь впереди планируется ровно столько же, пока не будет достигнут, и, впоследствии, сломан предел, как и тогда. Первое повторение, второе, на третьем свершается то, ради чего этот текст и был написан.
С тёмных небес вниз резко сбрасывается цепь. Цепь в толщину достигает кулака взрослого крупного мужчины, цвет не выделяется из спектра естественных для металлов, используемых для изготовления оной. Конец цепи повисает перед телом, повисшим перед тем как взмыть вверх ради полёта гормонов. Время застыло на этом моменте, когда из-за края воспринимаемого, скользя сжимающими кулаками цепь, опускается он.
Невероятно мерзкий клоун. Он опускается абсолютно беззвучно и плавно, играя на нервах оппонента. Туфли с острыми носками были выполнены в уже нераспознаваемых оттенках. Весь костюм клоуна исполнен в выцветшей палитре, штаны имеют грязно-салатовый цвет, некогда, возможно, напоминавший изумрудный. Верх туловища покрывал мешковатого вида пиджак барбарисового цвета, пестрящий линиями уже серыми. Колпак фиолетово-пегий помещался на массивном черепе. Фигурой клоун был несколько округл в туловище, но в конечностях тощий. Кожа, проглядывающая на физиономии и руках напоминала грязное молоко, постоявшее на жарком солнце с час в тот самый жаркий день. В сочетании с общей своей стилистикой, создавая тухлое, тусклое настроение, он скалился, будучи наполовину сидящим в воздухе без опоры, держась за цепь одной рукой непонятно чего ради. Вытянутый неестественным образом длинный и крупный череп с длинной челюстью, вытянутой вперёд вмещал в себя квадратные зубы, выделяющиеся на радость всему свету. Два глаза, обращённые к согнувшейся на брусьях фигуре, были карие. Овальный нос и усы примыкали ко всему описанному великолепию в характерной манере для сложившейся картины.
Его улыбка говорила о том, что он знает о существовании наблюдателя и испытывает от его внимания своё непонятное, хищное удовольствие, отчего улыбка приобретала особый гротеск. Позиция клоуна к наблюдателю выглядела как позиция сбоку, словно служила сравнением с другим человеком. Пробыв в замершем состоянии около пяти секунд, клоун спросил меня:
«Ради чего ты пытаешься? У тебя ничего не выйдет. Героем себя мнишь, преодолением. Думаешь выбраться. Ты делал это уже не однажды и знаешь, к чему ты пришёл. Бесполезно»
Его голос звучал не менее отвратительно, чем вся его внешность. При нормальном темпе речи общая гамма звуков воспринималась как визжащая скрипка, тонкая и высокая. В совокупности с издевательскими интонациями речь буквально ввинчивалась в уши, будто скрипело само пространство, как только клоун открывал рот.
Понаблюдав за мной в срок, оцениваемый человеком как десять секунд, клоун исчез также внезапно, как и появился. Переваривая шок от увиденного, я лишь успел заметить сам факт наличия угрозы и момент его пропажи, не смог рассмотреть других подробностей. Приготовившись, было, отвечать ему и стоять на своей мысли до последнего, также внезапно постиг осознание, что главным трюком клоуна будет непредсказуемость. Такие как он воплощение энергии, стопорящее дальнейшей развитие, ведь, какое может быть развитие, когда каждая следующая генерация энергии может вызвать его или что-то ещё хуже? На этом все мысли тогдашнего дня, дарившие некоторый позитив, были схлопнуты, лишь ветер был той разницей в шуме, которая свидетельствовала о наличии ещё чего-то в мире, кроме тишины, наступившей после визжащего слова клоуна.
Вижу его, старого железного друга. Он покоится здесь, вернее, стоит. Переживший не одного такого как я, он выглядит символом уверенности и стоицизма, покрашенный в синий цвет как минимум дважды. В былые времена витавшей в воздухе неопределённости пару лет назад, он побывал в роли свидетеля пика тестостеронового триумфа.
Тогда, пару лет назад, он встретил молодого человека в один из точно таких же знойных летних дней. Человек был заряженным во всех смыслах и сделал несколько подходов на железном детище, именуемом в простонародье «брусья». Подходы были олицетворением максимализма, когда человек отдаётся процессу на все сто, растягивая процесс совершения физически тяжёлых упражнений, словно они дарят тренирующемуся блаженство, а не боль, глушащую все остальные ощущения.
После пяти подходов, которыми можно было искусить не самого слабого садиста, человек испытал принудительный сброс гормонов тестостерона, обеспеченный сработавшей внутренней системой регуляции. Этот момент выглядел как пик возвышающихся и стремящихся, стремительных ощущений, оборвавшийся внезапно на самом интересном. Прямо сейчас ты качаешься изо всех сил, стараясь вырвать из себя слабость, живя только старанием и верой в результат, и вот… Сдуваешься за пять секунд, теряя все накопленные гормоны. Разочаровывающее зрелище.
Спустя несколько лет, тяга к стремлению вернулась. Она больше не такая прямолинейная и твёрдая, но, подкрепляемая ностальгией, также упряма, как и в дни триумфа. Время повторений настало вновь.
Пятый подход. Суммарное количество проделываемых упражнений не превышает двадцати пяти, тот раз сорвался на двадцать седьмом. Пока тело шло свой положенный круг между подходами, к разуму подкралось ощущение предстоящего события, что-то должно было произойти. Предчувствие не обмануло.
Берусь снова за брусья, стоя около десяти секунд перед подъёмом, мышцы рук и плеч уже не гнутся. Им не привыкать, ведь впереди планируется ровно столько же, пока не будет достигнут, и, впоследствии, сломан предел, как и тогда. Первое повторение, второе, на третьем свершается то, ради чего этот текст и был написан.
С тёмных небес вниз резко сбрасывается цепь. Цепь в толщину достигает кулака взрослого крупного мужчины, цвет не выделяется из спектра естественных для металлов, используемых для изготовления оной. Конец цепи повисает перед телом, повисшим перед тем как взмыть вверх ради полёта гормонов. Время застыло на этом моменте, когда из-за края воспринимаемого, скользя сжимающими кулаками цепь, опускается он.
Невероятно мерзкий клоун. Он опускается абсолютно беззвучно и плавно, играя на нервах оппонента. Туфли с острыми носками были выполнены в уже нераспознаваемых оттенках. Весь костюм клоуна исполнен в выцветшей палитре, штаны имеют грязно-салатовый цвет, некогда, возможно, напоминавший изумрудный. Верх туловища покрывал мешковатого вида пиджак барбарисового цвета, пестрящий линиями уже серыми. Колпак фиолетово-пегий помещался на массивном черепе. Фигурой клоун был несколько округл в туловище, но в конечностях тощий. Кожа, проглядывающая на физиономии и руках напоминала грязное молоко, постоявшее на жарком солнце с час в тот самый жаркий день. В сочетании с общей своей стилистикой, создавая тухлое, тусклое настроение, он скалился, будучи наполовину сидящим в воздухе без опоры, держась за цепь одной рукой непонятно чего ради. Вытянутый неестественным образом длинный и крупный череп с длинной челюстью, вытянутой вперёд вмещал в себя квадратные зубы, выделяющиеся на радость всему свету. Два глаза, обращённые к согнувшейся на брусьях фигуре, были карие. Овальный нос и усы примыкали ко всему описанному великолепию в характерной манере для сложившейся картины.
Его улыбка говорила о том, что он знает о существовании наблюдателя и испытывает от его внимания своё непонятное, хищное удовольствие, отчего улыбка приобретала особый гротеск. Позиция клоуна к наблюдателю выглядела как позиция сбоку, словно служила сравнением с другим человеком. Пробыв в замершем состоянии около пяти секунд, клоун спросил меня:
«Ради чего ты пытаешься? У тебя ничего не выйдет. Героем себя мнишь, преодолением. Думаешь выбраться. Ты делал это уже не однажды и знаешь, к чему ты пришёл. Бесполезно»
Его голос звучал не менее отвратительно, чем вся его внешность. При нормальном темпе речи общая гамма звуков воспринималась как визжащая скрипка, тонкая и высокая. В совокупности с издевательскими интонациями речь буквально ввинчивалась в уши, будто скрипело само пространство, как только клоун открывал рот.
Понаблюдав за мной в срок, оцениваемый человеком как десять секунд, клоун исчез также внезапно, как и появился. Переваривая шок от увиденного, я лишь успел заметить сам факт наличия угрозы и момент его пропажи, не смог рассмотреть других подробностей. Приготовившись, было, отвечать ему и стоять на своей мысли до последнего, также внезапно постиг осознание, что главным трюком клоуна будет непредсказуемость. Такие как он воплощение энергии, стопорящее дальнейшей развитие, ведь, какое может быть развитие, когда каждая следующая генерация энергии может вызвать его или что-то ещё хуже? На этом все мысли тогдашнего дня, дарившие некоторый позитив, были схлопнуты, лишь ветер был той разницей в шуме, которая свидетельствовала о наличии ещё чего-то в мире, кроме тишины, наступившей после визжащего слова клоуна.
Рецензии и комментарии 0