Про Пармёна и город


  Юмористическая
354
20 минут на чтение

Возрастные ограничения 18+



Сломалась однажды у Пармёна лопата. Прямо вот пополам черенок! Задумался он тогда: «А кто знает, из каких таких древесных пород эти лопаты нынче делают? А топорища, к примеру? Экзотика и тайна, известная одному Университету Изучения Ручного Труда, если есть такой.»
Вот эту тайну и решил Пармён разъяснить. Не раз слышал он, как сельский люд балаболит о том, что живут все они чуть ли не на волшебной земле. Говорят, мол, плодовита земля вокруг и богата микроэлементами фантастически! Даже если лопату в огороде забыть, то прорастет она чуть ли не утром следующей недели. Пармён, конечно, не верил такому и решил эксперимент поставить. А для этого придумал повтыкать черенки лопат да топорища в саду на грядках, ухаживать и поливать их с прикормом, чтобы опытным путем, воочию во всем самому увериться.

Поехал на рынок, в областной центр, за материалом для эксперимента. Знакомцев там встретил хороших, не виделись давно, уж и не упомнишь сколько, а прошло-то всего дней пять. Встретили его радостно, обнимались и чокались, улыбаясь, прямо на вокзале. А через неделю Пармён проснулся в незнакомой квартире, с жуткими похмельными последствиями во все лицо: оплывшие рыбьи глаза, волосы слиплись, царапина во весь нос до самого уха и босиком. На кухне вроде проснулся, от какого-то скрежета. Темнота полная. Разлепил бельма пошире – посветлело чуть. Напротив сидит какой-то спящий дядька и под столом скребется нестрижеными ногтями по дощатому полу, а изо рта слюнки капают на майку и папироска торчит, потухшая будто позавчера. За окошком солнышко теплится – рассвет. Встал Пармён, потянулся, суставами захрустев, и к холодильнику. Там, в морозильной камере, ковырнул ножиком льда со стенок и морду обтер холодненьким. Полегчало сразу. Попытался вспомнить чего было да как, но мысли слиплись в один большой комок и сформировались в одну лишь фразу: «Домой хочу!»
Пошёл, пошатываясь, наощупь по коридорчику темному, ища дверь на выход. В углу обнаружил смотанные веревкой и изолентой черенки лопат и рядышком пяток топорищ нелакированных. Похвалил себя за то, что сначала дело сделал, а уж затем провалился в алкогольный овраг. Обувшись он отпер скрипучую дверь, прихватил свои покупки и покинул нехорошую квартиру. В подъезде пахло веником, настоянным на моче, и свет не горел. Пармён инстинктивно задрал голову, проверить на месте ли лампочка, и впотьмах прочитал на потолке нацарапанную чем-то черным надпись: «Морду опусти!»
На улице было хмуро, подстать настроению. Пармён шёл против ветра, пригибаясь под тяжестью своих будущих растений. Они мяли плечи и норовили разбежаться, развязав путы. Вкусный запах шпал довёл его до вокзала когда уже совсем расцвело. Поползли к остановкам автобуса первые бабки, скрипя сумками на колесиках, расселись по кустам вольные воробьи, расшаркались по вокзальной площади миролюбивые голуби и ароматные бомжи. Ветер гонял по асфальту газеты и пластиковые стаканчики, счастливая собака лизала фантик от мороженого. Пармён покурил перед входом, понаблюдав за набирающим жизненные обороты утром и направился к амбразуре с надписью «Касса» под потолком.
Денег у Пармёна хватило как раз на билет в сидячий вагон, сэндвичи с семгой и бутылку водки с орлом на фантике. Ее название Пармён Савелич прочитать не смог: буквы сливались, двоились и блестели золотом. Мысленно Пармён поставил дизайнеру двойку за типографику. На перроне выпил с сонным продавцом открыток, тот не просил, но согласился с радостью. Постояли. Разговорились. Выпили еще. Загляделся Пармён цветастым товаром да чуть свой поезд не упустил – спохватился, что ехать нужно, уже услышав его шипение и лязганье буферов. Кое-как влетел в тамбур, и уже пройдя в вагон, случайно усмотрел в заляпанное лбами окно забытые на станции черенки лопат. Поезд дернулся и медленно покатился по гладким рельсам. Пармён расхлебенил окно и кликнул филокартисту, тыча пальцем. Тот, подхватив забытое добро, пьяненький и нелепый, пресмешно догонял по перрону отходящий поезд и засовывал палки в раскрытое окошко, веселя вокзальную публику и проводников. Успел! Пармён смеялся вслух, не веря такой удаче – ну надо же как!

Поезд набирал скорость. Улыбающийся Пармён ехал в сидячем вагоне совершенно один и попивал беленькую из холодного горлышка. Убаюкивающе стучали колеса о стыки рельс. Поезд шутя перелетал речки, утопал в полупрозрачных весенних перелесках. Мельтешили домиками деревни в окне, вместе с детьми и их велосипедами, дедами и бабками, повозками, петухами и курами, да шлындающими по дворам такими вот Пармёнами, которыми усеяна Русь, как цветами-маками платье у Лизаветы Парамоновны, зазнобушки.
– Весна-а! – сказал внезапно возникший напротив попутчик.
– Ой! – ответил моргнувший от удивления Пармён.
– ****ец! – многозначительно добавил попутчик, немного помолчав.
– Да уж, – произнес чуть ошарашенный Пармён в ответ, и стал смотреть в окно показательно пристально, изредка косясь на соседа.
– Вон, – сказал попутчик, кивнув на окно, – Повылеза-а-али… весна-а…
За окном, параллельно поезду, по проселку мчался пацанёнок на мопеде.
– Да-а-а, – продолжил негодовать незнакомец, – Весна!
Помолчав, он достал из кармана ажурную серебряную ложечку и куриное яйцо. Постукав его, и очистив верхушку он стал есть. Яйцо было сварено в мешочек, однако аккуратный пассажир не уронил ни единой капли. Молча доев, попутчик ссыпал скорлупки в жестяную баночку и убрал в карман вместе с ложкой. Потом вытер свой мясистый рот платочком с монограммой из буквы «Ж» на уголке, и уставился на Пармёна в упор. Пармён тоже стал рассматривать незнакомца, мехнически пригладив волосья на голове и расправив бороду пальцами, сложенными пауком. Первым не выдержал Пармён Савелич:
– Я Пармён, – сказал он, и хотел уже протянуть руку для рукопожатия, но поезд неожиданно въехал в тоннель и вмиг потемнело.
– А я нет! – услышал он ответ из темноты.
Усилился грохот поезда, отражаясь от тесных тоннельных стен. Мелькнул одинокий фонарь, осветив на долю секунды вагонные внутренности, и обомлел Пармён – напротив никого не было! Как-то сжалось у Пармёна все, что обычно сжимается в жутких случаях у нормальных людей. Обнял он вязанку черенков покрепче и стал уже молитвы вспоминать, да забрезжил свет впереди – кончалась зловещая темнота. В посветлевших очертаниях Пармён углядел, что попутчик, присев на корточки, как будто ищет что-то на полу. Выехали из тьмы на свет божий, попутчик сел на место и снова вперил в Пармёна свой пугающий взгляд.
– А продай мне свою совесть, Пармён, зачем она тебе?
– Это как же, – ошалел Пармён, – Зачем мне… совесть…
– Да ты не волнуйся, – произнес попутчик заговорчески, – Просто сам представь, насколько без неё хорошо!
И сами собой на этих словах полезли в голову какие-то быстрые картинки, как в комиксах, которых Пармён отродясь в глаза не видал! Вот он в школе, сидит на парте, два пирожка с мясом в кульке, вместо сухарика, что мать положила в портфель, улыбается и в руках невидаль крутит – ручку с гелевыми чернилами, красными, как кровь курицы. А рядом умник-Спиридонов, плачет сидит, синяк потирая. Потом, вдруг, в темноте, в кустах каких-то сидит Пармён и пальцем указывает соседним теням на парочку молодую, идущую по парку… а затем, почему-то оказывается за свадебным столом, где богатейший отец невесты вручает Пармёну, жениху, ключи от чего-то быстрого, дорогого и очень красивого. Заграница нарисовалась, плечистые люди в костюмах, пальмы высокие, купальники мелькают, алмазы в черных мешочках, умоляющие слезы просящих, выстрелы, кровь, золотой зуб, яды в винах, темнота, как живая, веревки, цепи звенят, нож сверкнул, холодные ямы, блестящий перстень на жирном пальце, стол из чёрного дерева, голозадые фемины, с сосками, острыми как пули, какой-то франт в цилиндре, порванное рывком колье и опадающие вместо бусинок на пол капли крови, перчатки в чём-то липком, капельницы, больница и ледяной морг…
– Ну как? Подумал? – перебил наваждение попутчик.
Пармён, очнувшись, тряхнул головой, как дрессированный конь:
– Не получишь! – и кукиш незнакомцу показал, – Выкуси!
Попутчик хищно улыбнулся, и Пармёну показалось, что зубы у него как будто наточенные все до единого! «Быть не может этого!» – подумал, а вслух сказал: – А коли станешь дальше просить, – тут Пармён привстал, разминая огромные свои лапищи и надеясь пощупать костяшками кулаков эти самые зубы, но снова неожиданно въехали в тоннель и потемнело вмиг.
Завыл ветер из тамбура, и свист его, смешиваясь с тоннельным шумом, будто-бы стал складываться в шипящие безголосые слова: «С-с-совесть! Прода-а-ай!». Стали метаться тени по темному вагону от редких тоннельных огоньков. Зловеще скакали они по сидениям, зависали на сетчатой полке багажа, и, отталкиваясь от неё, устремлялись к потолку, а оттуда бессильно падали под ноги, жалостливо расплющиваясь. Страх и ужас схватились за веки и оттянули их вниз, зажмуривая испуганные Пармёновы глаза. Откуда-то из-за спины, вдруг, снова зашипело: «С-совесть прода-ай!». Пармён подскочил и метнулся в сторону, к выходу, как ему показалось, но на пути возник ряд сидений. Чуть не распластавшись на них, он рванул обратно, и, оказавшись в проходе, побежал по нему, но колени вновь уперлись в очередной ряд. Пармён Савелич краем сознания понял, что это ловушка и всему конец. Что за все свои грехи он в этом поезде мчится прямо на высший суд, или минуя его – прямиком в ад. Взмокли плечи до самых пяток, подкосились колени, и Пармён, яро зарычав, стал бессистемно кидаться из стороны в сторону: налево два шага – кресла, направо три шага – кресла. Он метался, как карась в ведре с водой, стучась о бортики. Но не было конца и края рядам треклятых сидений, которые бросались на Пармёна со всех сторон.
– Не получишь совести, бесовщина! А коли силой забрать решил, так пойди сюда, попробуй! – яростно выдыхал Пармён Савелич отрывистые фразы осипшим голосом. На вдохи все меньше сил оставалось, да и те походили больше на агонию. И тогда стали собираться тени во что-то единое, иссиня черное и большое. Оно как будто воспарило над полом и росло, увеличиваясь во все стороны. Даже в темноте вагона его было четко видно сверху донизу: фигура на манер человечьей, но без ног как будто, просто тулово до самого пола, руки длинные и голова без шеи.
Увидев это, Пармён плюхнулся на сидение без сил. Обнял обеими руками рукоятки лопат, искренне мечтая слиться с ними в единое, и в будущей жизни родиться баобабом, как обещал любимый Высоцкий в «Песенке про переселение душ». Фигура подплыла к Пармену максимально близко, становясь совсем уж невероятной. Она склонилась над ним, закрыв все видимое глазу пространство. Запрыгало сердце в такт быстрому перестуку колес, с какой-то невозможной громкостью и надрывом, так, что уши заложило. Стал Пармён Савелич мысленно прощаться со всеми, но в голове отчего-то один только дурачина Николашка замаячил туда-сюда, и подумалось тогда Пармёну: «Ну, Николашка, карп белоглазый, дай только выбраться! Сколько раз увижу тебя – столько и убью, диавол!».

Фигура стала тянутся к Пармёну рукой, из черноты своей леденя холодом. Зажмурился Пармён, заохал, стал креститься бешено и ножками сучить. И, вот, оттуда, где у химеры должен быть рот, раздался противный, весь какой-то гнусавый наскрозь голос: «Билетик ваш предъявляем, гражданин...»
Пармёна от этих слов натянуло в струну! Раскрыл он глазища, полные слез и страха, а наяву – день деньской и светло, как в солярии! Поскакали рысью мысли: «Да как же?! Только что морок пугал страшно и бежать некуда, а тут, вдруг, воля вольная и свет белый, как простынки на веревке у Лизыветы Парамоновны! Царица-мать!… Ногу-то как свело!»
Похлопав глазами и привыкнув к свету, Пармён Савелич из кармашка документ проездной достал, протянул дрожащими руками кондуктору сухопарому. Тот циферки на казенном этом фантике сверил с писульками в планшете потертом, кивнул, и говорит: «Выходить вам на следующей, не проспите».
Подскочил Пармён, как на ежа севший! Схватил черенки лопат, будущие свои растения, топорища другой рукой хапнул букетом, и в тамбур засеменил, пошатываясь, повинуясь дрожаниям тормозящего поезда…

Не простая поездка выдалась, незаурядная и поучительная донельзя!
Не даром в одном умном фильме слыхал Пармён Савелич, что «Город — это злая сила…». Ой, не даром! В таком фильме врать не станут!
С тех самых пор зарекся он пить водку. Всякую, что с гербами на этикетке и плохой типографикой особенно. Из лопатных черенков конечно же ничегошеньки не выросло, и разговоры все, по этому поводу, можно смело называть брехней. Зато из них оказалось очень удобно строить жилище со смешным названием «Вигвам», но это уже совсем другая история.

Алексей Н.
Автор
Автор не рассказал о себе

Свидетельство о публикации (PSBN) 7197

Все права на произведение принадлежат автору. Опубликовано 12 Января 2018 года

Рейтинг: +1
0








Вопросы и комментарии 0



    Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы оставлять комментарии.

    Рейтинг
    Про Пармёна и новый год 0 +3
    ПРО ПАРМЁНА И АВГУСТ 0 +2
    Про Пармёна и правду 0 +1
    Часы «Ракета» 0 +1
    Про Пармёна и забор 0 +1


    Монстр

    Исповедь невезучего монстра... Читать дальше
    58 0 0

    На ошибках учатся, не поможет - мучатся (по мотивам мюзикла "Джекилл и Хайд") ч.1

    Гарантирую интенсивное лечение смехом в течение часа, как минимум, с продлением жизни на 10 лет!.. Читать дальше
    71 0 0

    Кошмар

    Заводская лаборатория химической очистки воды, обеспечивающая контроль качества подаваемой воды на технологическую линию непрерывного и сложного производства, работает всегда, независимо от наступления выходных и праздничных дней. В этот обычный воск.. Читать дальше
    375 0 +1




    Добавить прозу
    Добавить стихи
    Запись в блог
    Добавить конкурс
    Добавить встречу
    Добавить курсы