Кот #5 - Ням-ням

Кот-Баюн лениво продрал глаза — петух орал кукареки с тына аки оглашенный. Потянул носом воздух — почему-то несло неизвесть откуда дымом. Поднявшись на все четыре лапы, подошёл к окну и толкнул лапою ставни. Ну так и есть — где-то на самом горизонте к небу поднимались клубы сухого древесного дыма. С чего бы — непонятно.

Девица тоже уже просыпалась, потянулась и, скрывшись за подвешенным рядом с печкой одеялом, споро сменила ночнушку на не новый уже сарафан. Потянула носом — откуда-то доносился восхитительный аромат свежекопчёной свинины. Махнула рукой Коту-Баюну — пошли, мол. Тот только что закончил вылизывать шёрстку, вскочил на все четыре и, подойдя к Девице потёрся ухом той о бёдрышко.

«Мяв!»

Девица ласково потрепала лентяя по пушистой голове — «пошли давай уже, свежего бекона прикупим» — и, сопровождаемая Котом-Баюном, направилась на другой конец деревни, где держал лавку деревенский Мясник. Запах копчёной свинины становился всё невыносимее прекраснейшим, так что когда подошли к самой лавке у Кота-Баюна уже слюнки чуть что не до земли изо рта свисали. Он жадными глазами пожирал развешенные на крюках под самым потолком свиные окорочка.

Девица посмотрела на тех и ткнула пальцем в самый большой и жирный — «вот этот возьму». Кот-Баюн вскочил на мясницкий стол и замахал лапами.

«Мяв!» — потом обернулся к Мяснику и одним выразительным жестом изобразил, как грабастает всё. Вместе с лавкой, надо полагать. У того округлились глаза.

«Что, всю свинью двухметровую? Сейчас же народец на запах понабежит — когда я успею вторую зарезать, слить да закоптить?»

Девица устало развела руками. Всю так всю. Вон тачка у забора стоит — чай поместится. Кот-Баюн изо всех сил облизывал наглую рожу.

«Только с тебя» — погрозил мозолистым пальцем Мясник — «два мешка травок лесных, духмяных».

Девица, подумав, кивнула. На травки сейчас сезон. Соберём да насушим.

Раздался весёлый рожок из-за околицы. Девица только глянула — и ахнула. В деревню бодрым шагом входили дюжина дружинных в сверкающих под утренним солнцем кольчугах. Щиты за спиной, копья, луки с саадаками полными стрел, у пояса — топоры боевые, нурманские, приторочены. Старшой тут же обратился к Мяснику же, на тему, мол, где тут дом старосты — разговор к нему есть. Получив направление, степенно туда и отправился, оставив свою ватажку стоять тут же у Мясниковой лавки. Кот-Баюн припустил за ним — интересно же, что за чертовщина тут происходит. Привстал на задние лапы, опёршись передними на открытый подоконник. Ни звука не издавал — слушать было важнее.

«Вести дурные» — степенно рассказывал десятник старосте, чьи жена и дети слушали из угла светлицы, открыв от новостей рты — «кочевных ватага заявилась. Вроде сотни три, а может и поболе. Две деревни уже разорили, да и сожгли, там теперь пепел один гуляет. Сейчас, охотники говорят, сюда идут. Дружина княжья, конная, только через день поспеет — ну а мы с десятком тут недалеко на кордоне дозором стояли — вот и пришли. Авось на день воров и задержим.»

Староста многозначительно кивал. Потом кликнул двоих пацанёнков, что жались к мамке рядом с печкой, и раздал указания. До деревьев, что за околицей растут дойти, на макушки залезть и глядеть в оба, а как орда поганая покажется — тотчас к нему бежать. Те почтительно поклонились батюшке и, получив от матушки по ватрушке, рванулись в дозор. Младшего отправил по селу – в избы стучать да народ на торг созывать. Говорить будем.

Говорили знатно, громко и долго, один другого перебивая.

«А мне-то что?» – орал деревенский Богатей – «ну так ватажка же, не орда идёт. Чай, откуплюсь от них, не обеднею.»

Кот-Баюн, удобно пристроившийся в тени под навесом Зеленщика, едва не пожалел, что только мяукает многозначительно, а вот высказать идиоту всё, что считал нужным – слов не было. Впрочем, тут же тому ответил Кузнец:

«Дурак ты, даром что богатством клети полны, да вот в башке пусто. Откупишься, как же. А люд деревенский кто откупит? А хозяйству людскому разор да поруганье? Да и тебе самому, как последние штаны отдашь, аркан на шею да в орду, кизяк убирать. Ватажка-то от нечистивцев копчёных со степи дикой идёт, не хузары какие сребролюбивые, коим и денег хватит.»

После этого большинство довольно споро решило – баб с дитями и скотиною – в лес, из мужиков кто потрусливее – тоже (из этих, впрочем, почти никто не побежал – потом жизни не будет, так соседи застыдят), остальные – хватай кто что найдёт да с дружинными рядом вставай. Вместо щитов бери заслонки печные – степную стрелу как-никак, а может и удержат.

Все забегали. Через минуту заверещали бабы, замычала-захрюкала скотина, путались под ногами всполошённые куры. Один из деревенских петухов, видимо сбрендив от шума, не нашёл ничего лучшего, чем взлететь на коновязь и дурным голосом заорать утреннюю побудку.

Орда поганая нарисовалась часа через два. И точно — сотни под три. Все конные. Дружинные выстроились перед деревенской околицей в два ряда. Щиты на левом плече, в руках луки, стрелы наложены, топоры у бедра. Вид суровый — сами костьми лягут, но и разбойничков не меньше половины положат. Деревенские, кто посмелее, столпились слева от дружинных. Колья, вилы, топоры. Ну эти особо не войска — стоять стеной под обстрелом их никто никогда не учил. Кузнец встал на правом фланге. Полный боевой доспех — кузнец всё-таки, щит в рост, дубовый, бычьей кожей обтянутый, в правой руке — кувалда пудовая. Такими с одного удара жеребца-трёхлетка наземь валить сподручно. Лука нет — а только хрен кто его прострелит, в чешуйчатом-то кованом доспехе. Дочка-Девица встала у папки за левым плечом, с печной заслонкой вместо щита и кочергой наперевес. Кузнец поворчал было, но уступил. Пусть дитя потешится. От стрел бусурманских, если что, собой прикрою.

Кот-Баюн пристроился у Девицыного бедра. Кузнец, заметив того, многозначительно хмыкнул, но сказать ничего не сказал. Не успел. Из бусурманского строя выехал вперёд молодой всадник в богатой кольчуге. Упёр руки в боки, с презрением оглядев противника.

«Я — младший хан Тумэй. Сдавайтесь — бить не станем, только дань возьмём. Ну и девиц, и мастеров. А только все прочие жить останутся.»

По рядам дружинных пробежал сердитый ропот. Деревенские, поворчав, покрепче перехватили вилы и топоры.

Внезапно вперёд метнулась в прыжке огромная, чёрная и мохнатая молния. Кот-Баюн словно увеличился раза в четыре, и его огромная пасть с хрустом сомкнулась на шее ханского коня. Тот постоял пару секунд, словно пытаясь понять, что ему только что голову откусили, потом повалился набок. Ханыч, изящно спрыгнув с падающего коня, уставился на Кота-Баюна. Оружия не обнажал. Кот-Баюн вперился в того зелёными глазами-прожекторами и плотоядно облизнулся, смотря почему-то тому на голову.

Ханыч сдался первым. Обернувшись, махнул рукой прочь отсюда. Вскочил ловко на подведённого помощником заводного коня и, уже удаляясь, обернулся в седле и погрозил Коту-Баюну кулаком.

Всеобщее ликование наступило тут же. Кота-Баюна задушили бы на месте в благодарных объяшках, не смойся он сразу же в Девицын подпол через свой тайный лаз.

Скрипнула дверь и в подпол спустилась Девица со свечой в руке. Мигом заметила Кота-Баюна, подошла к тому и, опустившись на колени, обняла за толстую шею, нежно поглаживая по голове.

«Исполать тебе да спасибо великое, чудушко ты лесное. В деревне разору нет, дружинные да наши все целы, а как завтра подойдёт дружина княжья — так и погонит поганцев до самой границы. Ну удивил… оладушков со сметанкою да мёдом не хочешь ли?»

«Мяв!» — Кот-Баюн взвился столбом и рванул в избу. Девица, с двумя крынками в руках, топала следом.