Парадокс

Начнём так.
Стена одного дачного домика, давно и неприлично хотела соединиться
в архитектурном оргазме с полкой, которая сиротливо пылилась рядом, в углу.
Сейчас же, она зияла наготой такого калибра,
что в нее могло бы безвозвратно засосать небольшой холодильник или,
как минимум, веру в светлое будущее.

Это была не просто пустота, а личный алтарь позора Вениамина Карловича.
Пошел девятнадцатый месяц, как супруга профессора,
Элеонора рассудительная и очень обязательная женщина,
ежедневно и без наркоза загоняла ему под ногти раскаленные иглы претензий
по поводу этой чертовой полки.
Она сушила ему мозг так качественно,
что серое вещество профессора уже начало терять нейронные связи
и травматически скукоживаться.
Прессинг был вопиюще антинаучным и требовал немедленного решения.

Вениамин Карлович, профессор кафедры прикладной меланхолии
и автор монографии о влиянии подкожного клеща на судьбы мировой интеллигенции,
стоял перед стеной в позе мыслителя, на бошку которого
только что рухнуло знаменитое яблоко.
В руках он сжимал штангенциркуль и логарифмическую линейку.
Рядом, прислонившись к косяку, стоял сосед Митрич.
Митрич представлял собой сложную архитектурную форму,
состоящую из засаленной тельняшки, неубиваемого перегара
пятилетней выдержки и участка под картошку,
в центре которого гордо возвышался деревянный тубзель,
вечно стремящийся к углу падения в сорок пять градусов.

— Вениамин, ты ее вешать будешь или гипнотизировать? — хрипло поинтересовался Митрич,
почесывая пузо. — Трубы горят, как мартен, а ты?
Вот чо ты на неё смотришь, думаешь она сама себя приколотит?

— Понимаете, Дмитрий, — Вениамин Карлович поправил очки мизинцем.
— Процесс интеграции древесины в вертикальную плоскость требует детерминированного подхода.
Необходимо предварительно просчитать баллистическую траекторию
металлической части ударного инструмента при его гипотетической деструкции
и отделении от деревянного основания.
Я составляю график корреляции силы замаха и возможного ущерба для фасада.

— Чего? — Митрич икнул. — Анализы, что ли, собираешь?
Так ты это… иди в мое деревянное отделение в огороде, там делай.
Чтобы ущерба по дороге не случилось. Ты срать, что ли, хочешь со страху?

— Я говорю о безопасности труда! — вскричал профессор,
лихорадочно вбивая цифры в калькулятор. — Если вектор силы отклонится на три минуты дуги,
мы получим не полку, а катастрофу локального масштаба!

Профессор приступил к делу.
Он чертил на стене мелом, используя транспортир и уровень.
Он записывал в блокнот влажность воздуха и плотность кирпича.
Он трижды прикладывал полку к стене, замирая, как хирург перед надрезом,
а потом снова уходил в расчеты, бормоча про амплитуду и коэффициент трения.

Прошел час.
В саду запели птицы, черти в душе у Митрича, завыли в терцию,
требуя немедленной дезинфекции организма спиртосодержащими жидкостями.

— Всё, задрал ты меня своим кубизмом, — выдохнул Митрич,
вырывая молоток из ослабевших пальцев интеллигента.
Митрич действовал по законам первобытного хаоса.
Он взял ржавый гвоздь, приставил его к стене примерно там,
где заканчивалось терпение, и наотмашь перекрестил его молотком.

— Ёп! — взревел Митрич. — Ах ты ж, курва стоеросовая, инфузория туфельная в триппере!

Мир обогатился тремя новыми лингвистическими конструкциями,
описывающими интимную связь молотка, пальца и чьей-то матери.
Митрич сплюнул, ударил еще раз. Снова мимо.
Снова матерный загиб, от которого у профессора завяли уши и упала линейка.

Через три минуты полка висела.
Она была прибита криво, один край держался на честном слове,
другой на загнутом гвозде-«сотке», но на ней уже стояла банка с олифой.
Митрич, вытирая окровавленный палец о тельняшку, посмотрел на оторопевшего Вениамина Карловича.

— Ну че, теоретик? Полка висит? Висит. Теперь пошли, драбалызнем по соточке за победу труда над разумом.
У меня там в заначке есть, забористая падла!
От её духа даже мертвые тараканы оживают и разбегаются. Пойдём, мозги тебе проветрим.

— Я… я не могу, — пролепетал профессор, глядя на стену. — Это невозможно.
Вы нарушили закон сохранения энергии и правила анкерного крепления.
Она должна упасть согласно графику…

— Тьфу на тебя, — обиделся Митрич. — График у него…
У меня график один, солнце село — пора наполнить тело.
Живи со своей линейкой, мученик науки.

Митрич ушел, тяжело ступая по направлению к своему фанерному зиккурату.
А Вениамин Карлович остался стоять в глубоком анабиозе от полнейшего фиаско своих расчетов.
В его сознании рушились основы молекулярной биологии и квантовой механики.
Мир оказался груб, неотесан и чертовски эффективен.

К вечеру у него поднялось давление от осознания несправедливости мироздания.
Он вернулся к чертежам, чтобы научно доказать,
почему Митрич сейчас должен был лежать на полу в куче обломков.

А Митрич, не чуя своего разбора на молекулы, в это время,
уже благополучно дрых, укушанный в полнейшую зюзю,
возле своего единственновинтажнодеревянного сооружения посреди огорода.

В этом ребята, кроется парадокс и великое «нихерасебе» цивилизации.
Пока один человек, вооруженный тремя высшими образованиями,
незапятнанной трезвостью и чистой совестью, сто раз прикидывает в уме вероятность успеха,
другой, обделенный воображением, но наделенный зудом в руках и остальных частях тела,
успевает десять раз попробовать.
Он расшибает лоб, ломает пальцы, проклинает мироздание,
но на одиннадцатый раз у него обязательно «стрельнет».
Потому что реальность — это не заумные рассусоливания «а если»,
это серия упоротых попыток, которые в итоге складываются в победу,
потому что ему было некогда сомневаться.

… или просто кончилось терпение.