Книга «Поверь в свою Звезду!»

Помнить, верить, побеждать! (Глава 1)


  Авантюрная
65
69 минут на чтение
1

Возрастные ограничения 18+



В мире много возможностей, выбери лучшее для себя, пой, танцуй, веселись, смейся, радуйся, верь в успех!

…Весенним вечерком я засиделась у экрана телевизора в ожидании сына с работы. Вернувшись, как и всегда поздно, он завел разговор, так, между прочим:
— Сегодня болтали с ребятами, я рассказывал им о тебе…
— И что?
— Они восхищались тобой, сказали — у тебя классная мать! Да ей при жизни надо памятник ставить! Слушай, мам, а ведь у тебя такая интересная и яркая жизнь, а напиши об этом книгу…
— Хм… Думаешь, это кому-то будет интересно?
— Еще каааак!
— Да не вопрос!
— Что, слабо?!
— Легко…
* * *
…Совсем маленькой я помню себя смутно. Как и все дети, очень любила сладости, которые, впрочем, перепадали мне не часто. Может в шутку сказано — «трудное детство», но это не совсем так, в том есть свои плюсы и минусы.
*
…Моя милая, добрая мамочка, но, увы, не далеко счастливая. Как сильно мы, твои детки, перед тобой виноваты. Как много хлопот, неприятностей, бед и обид досталось на твою долю и от самой жизни, и от непутевых деток. Как жаль, что ошибки осознаются очень поздно…

О себе мама рассказывала не так уж и много. Она была последним ребенком в их многодетной семье. В далекие 20-е годы ей, как и многим другим, довелось познать и голод, и болезни; постепенно уходили один за другим из жизни ее братья, эпидемии и недостаток не щадили ни кого. Так умер и ее отец, в первый же год, после рождения единственной дочери, и который, приходился дядей для всех предыдущих детей ее матери.
После смерти своего первого мужа наша бабушка вышла замуж за брата покойного супруга. Отец мамы недолго радовался своему счастью — рождению ребенка, через год он умер, а из всех детей выжили только лишь наша матушка и ее старший брат, который и помогал в воспитании сестры, заменив ей отца, так как был старше ее почти на 30 лет.
Айтбай, как звали его, был человеком суровым и смелым. Мы в свое время называли его просто – ата, то есть дед. Но я его немного недолюбливала, и было за что. По молодости он был грозою своего края, работал тогда, еще в только что рожденной милиции, громил банды, жестоко расправлялся с людоедством. В те тяжелые 30-е годы много сгинуло людей от недоедания, но, тем не менее, мама свое детство всегда вспоминала с благодарностью. Ее брат, получавший продовольственный паек, каждый вечер приносил домой буханку ржаного хлеба и чашку какой-нибудь каши, вот так и выживали.
Из рассказов мамы…
Будучи малышкой, на улице она любила дразнить, как и другие дети, пожилую старушку странного поведения, как окажется в будущем, мою прабабушку по линии отца. А дразнила она ее очень забавно: «Кийбат, Кийбат умбаган», что означало – Кийбат ненормальная. Просто у старушки были странности, по ночам бичевать себя плеткой, она обладала даром предвиденья, была очень боевой по натуре женщиной; садясь на коня, с нагайкой в руке гоняла и громила баев – зажиточных людей, которые, в свою очередь, очень побаивались ее смелых похождений. В свое время Кийбат вышла замуж за человека, который доводился родственником моей мамы.
Айтбая я знала, лишь человеком старым, в год моего рождения ему было уже далеко за семьдесят.
Наши дома, то есть наш и семьи брата моей мамы, стояли рядом, через дорогу, общались мы не часто, но по праздникам родители, взяв меня с собой, ходили туда в гости.
Помню, там всегда было слишком жарко от натопленной печи, и мне было крайне скучно. У деда Айтбая была странная черта характера, которая в свою очередь передалась и к одной из его дочерей, он очень любил до боли кусать детей, получая от этого удовольствие, и таким образом выражая свою любовь. Вопреки желаниям, эта участь коснулась и меня.
На одной из вечеринок старец попросил мою маму подвести меня к нему. Будучи еще малышкой, и предчувствуя какую-то тревогу, я не совсем хотела подходить к родственнику, но мамуля не могла перечить своему брату. После его дикого укуса в мою щеку, я сильно плакала, а мама стояла молча, не в состоянии что-либо сказать и сделать, обычай и воспитание не позволяли этого. Мне же, было жутко обидно.
…Окончив школу — семилетку мама какое-то время работала учителем русского языка в школе. Ну а вскоре, по наставлению ее брата, ей пришлось выйти замуж за представительного человека, имеющего положение в обществе, по тем временам это было и необходимостью и обязанностью. Она не любила рассказывать о своем первом муже и никогда не называла его по имени, хотя я знала, что он был человеком хорошим, очень любил и баловал ее. Совместных детей у них не было. Прожив какое-то время вместе с любимой, он покинул этот мир, болезнь сделала свое «дело», не помогли даже и московские специалисты. Тот человек был намного старше своей любимой подруги, но она с большим уважением относилась к нему и была крайне благодарна за все. Он умер в послевоенные годы, мама тогда работала в райкоме партии, была настоящей коммунисткой и патриоткой, продолжая активную работу, как и в военные годы. Так что к тому времени, когда скончался ее первый муж, она смогла добиться встречи со Сталиным, и в свою очередь по его указанию был выделен самолет для перевоза на Родину и захоронения тела покойного.
В свои годы мама была человеком решительным, твердым в убеждениях, уверенной в действиях.
Я не совсем точно знаю, где и когда она вновь повстречалась с моим отцом, ведь в детстве им не раз доводилось вместе играть и жить по близости, так как по существу они были просто родственниками, что впоследствии всегда скрывали от нас.
Отец моего отца, то есть дед Сапар, был двоюродным братом моей матери. Хотя она и доводилась нашему отцу тетушкой, но рождена была на два года позднее его. Вот такая сложная арифметика.
Думаю, по началу, между родителями была какая-то любовь, мне, как ребенку любопытному доводилось украдкой читать их письма, мама долгие годы хранила у себя среди документов пожелтевшее письмо отца. В 1955-м году они сошлись, и отец увез ее из Казахстана в Барнаул, где проживали многочисленные родственники со стороны его матери.
Моя бабуля по отцу была татаркой, звали ее Магрифа, и я очень любила ее, хотя на протяжении всей жизни между ней и нашей мамой мира никогда не было, но по–своему, каждая из них, была близка и дорога моему сердцу, любя каждую, я немного страдала от их ссор.
В Барнауле мама уже носила своего первого ребенка. Отцу тогда с работы, как специалисту, на пару с его родным братом Николаем, дали двухкомнатную квартиру в центре города. Но выживать маме в тех условиях становилось очень сложно. Отец со своей матерью, братом и моей мамой, приютили у себя еще и семейство сестры нашей бабушки — Латифы, у которой в свою очередь был муж Кадыр и четверо детей: двоюродные брат отца — Рашит и три сестры, Рашида, Рауза и Мюнира. В их семье никто не работал, поэтому всех содержал, по сути, мой отец, а маме приходилось готовить, убирать и стирать за всеми, поскольку девицы-родственницы были просто с «ленцой».
Наш отец, прошедший всю войну, был человеком суровым, любил выпить, и в свое время не страдал от недостатка женского внимания, одним словом любил погулять.
Мама в свою очередь была несколько ревнива, часто упрекая, перечисляла поименно всех его гражданских жен. А получалось все, как-то складно и забавно: «Фаима, Фатима, Ольга, Лиза, Лида…».
Вот так, однажды и неожиданно, она, будучи уже в положении, встретилась случайно лицом к лицу с его первым ребенком — сыном Геной, которому тогда было от силы 2-3 года. Несчастный малыш, рожденный женщиной легкого поведения, по сути, был ни кому не нужен. Маму естественно взяла досада, бросив все, она вернулась домой, к своей матери, тогда, еще в только что начинающий строиться г. Серебрянск. Там устроилась работать в библиотеку, где ей выделили комнатку для проживания.
Хотя мир частенько не брал мою бабулю по отцу и маму, но что-то подтолкнуло тогда бабушку, может быть все тот же дар предвиденья, и она поехала вслед за моей матерью в Казахстан.
Тогда уже родился мой старший брат Нуртай, то был май 1956 года. Ему исполнился только месяц, когда бабушка и мама вместе с ним пошли в фотоателье, что было позволительно не многим, одним словом не по карману.
… После обработки той самой фотографии, спустя годы, портреты моих милых, бабули и мамочки, как нечто святое заняли почетные места в нашей квартире…
У отца, конечно, дрогнуло в груди, получив снимок сына – младенца, он не задумываясь, бросился строить новую жизнь, навсегда покинув Барнаул и оставив квартиру родственникам.
В Серебрянске появились первые бараки и дома, началась стройка грандиозной Бухтарминской ГЭС. Под строительство частного сектора выделялась земля. Отец с легкостью построил дом, который до боли слез остался в моем сердце.
Через год родилась моя сестра, которую назвали Шолпан.
В эти дни уже умирала наша другая бабушка, по линии мамы, она прожила очень долгую жизнь, соблюдая все обычаи и традиции, но, как и любая мать, всегда старалась помочь своей дочери и стояла на ее стороне в минуты неприятностей и негодования. Напоследок, успев поцеловать тогда только что родившуюся внучку, бабуля искренне пожелала ей счастья.
Брат мамы всегда был противником брака моих родителей, ругал ее, выгонял из дома, когда они с отцом, будучи еще не женатыми тайно встречались. Пытаясь запустить в дом оставшуюся на улице дочь, ее древней матери приходилось в потемках вставать и открывать дверь. Вот так однажды встав, она упала, что-то повредив себе внутри, что сказалось впоследствии. Прожить бабушка могла и больше. Мне не предстояло ее знать, но мама о ней отзывалась всегда с большой теплотой.
Отца своего я вспоминаю с болью в душе, жаль, что мы не понимали друг друга. Мне известно, что он приписал себе год или два, после окончания школы-семилетки поступил в танковое училище, а к началу 41 года был уже офицером, под его началом был танковый взвод.
Его отец Сапар воевал в пехоте, прошел всю войну и скончался от полученных ран в дни Победы.
Нашего отца звали Файзрахманом, но по жизни он был, просто Пашкой. Пройдя войну, имел награды, воевал в войсках второго Белорусского фронта. Повидал много горя, зла и насилия, может поэтому, был несколько человеком замкнутым, озлобленным и в какой-то мере жестоким. Частенько пил, зачастую поднимая руку на маму. Мои старшие братья и сестра тогда, как-то пассивно и равнодушно к этому относились, но мне было очень жаль мать, и я ничего не понимала.
Помню, как-то отец закрыл дверь в комнате с ней, мама сильно кричала, он ударил ее маленькой табуреткой, потом вышел из комнаты очень злой, а мамуля плакала и по руке ее стекала струйка крови. Спрятавшись от обиды где-то во дворе, она не отзывалась на мои крики. Выбежав за ней следом, с тревогой, я долго звала, мое детское мышление опасалось не потерять ее.

Сама я росла ребенком тихим и забитым. Большую часть времени проводила у своей бабушки, и, несмотря на частые ссоры с мамой, все равно очень любила ее.
Все, говорят, возвращается «на круги своя», что я пойму после. А пока я ребенок, и во мне копится злоба, развиваются мысли. И как бы ни были наказаны по жизни отец и его мать, мне все равно искренне жаль их, каждого по-своему.
Уметь прощать ошибки, не каждому дано, но главнее всего осознать и признать их.
Ошибки родителей… Может тому виной древние традиции, жаль, что все это осознается потом, будет много горя, слез, обид и печали…
*
Своего первого сына Нуртая, родители, как и положено, баловали и лелеяли, все лучшее отдавая ему, это было в порядке вещей. С годами все копилось в нем в нечто эгоистичное, подлое, злое и гадкое.
В пятилетнем возрасте катаясь на санках, он вместе со своим сродным братом Бахытом, жившим через дорогу от нашего дома, попал под колеса машины. Получив сотрясение, дети всполошили всех. Последствия трагедии оказались непредсказуемыми, и скажутся в будущем, как нельзя, остро. Нуртай рос беспечным и пассивным ребенком, копил в себе зло и агрессию.
Припоминаю, будучи подростком, как мама купила небольшую палочку вареной колбасы, по тем временам, продукт редкий, роскошный и вкусный. В ту пору у меня была дикая мечта: «вот вырасту, пойду работать и с первой же зарплаты куплю себе колбасу, съем сама и никому не дам».
Сейчас это кажется забавным, но от воспоминаний в душе очень больно.
Тогда, я так и не могла понять, для чего же была куплен тот злосчастный деликатес, который съесть никто не смел, кроме старшего брата! К тому же, мама так ничего из нее не приготовила, даже и не помню о «ее» дальнейшей судьбе, скорее всего она так и досталась, как и положено – любимцу.
Тот день навсегда врезался в моей памяти, где-то боль и обида, а где-то и стыд.
В доме у нас не было ни холодильника, ни какой другой, более-менее нормальной обстановки. Мне было известно, что в кладовке, на гвозде висит колбаса, которую очень хочется, если не съесть, то хоть кусочек попробовать. Я долго и упорно выжидала время, чтоб пройти незаметно туда. В мыслях было лишь одно: «ну хоть немножко откусить». Было очень стыдно, и я не решалась. Наконец, как-то не осознано, все же схватила соблазнительную «палку» и было уже поздно отступать. Отломив второпях кусочек грамм на 70, я убежала за дом, на ходу жуя и давясь от страха и наслаждения.
А через некоторое время была обнаружена пропажа. Боже, сколько было шума и крика! Мама, со злостью бросив продукт на пол, очень ругала нас, в роде того, что мы нехорошие и подлые.
Я же тогда, так и не созналась в содеянном. Все думали, что это дело рук среднего брата Амантая, так как ему по жизни ни подлости, ни эгоизма было не занимать, он в свою очередь, конечно же, думал на меня.
Однажды родители вместе со мной, тогда еще малышкой, пошли в гости к своим друзьям Морущенко. Возвратились домой поздно. Оставшиеся дома дети уже спали.
Нашу бабулю почему-то раздражали такие похождения, хотя жила она отдельно от нас, а отец мой по мере возможности всегда ей помогал. Во время нашего отсутствия бабушка зачем-то надоумила Нуртая напакостить родителям, что тот и сделал, не задумываясь с превеликим удовольствием.
В дальней комнате стоял недавно купленный у соседей старенький шифоньер, который я считала супер вещью. Вот на его-то дверце братец и выразил гвоздем все свое недовольство. Кроме того, он выбросил в помойное ведро мамины касешки (пиалушки), что были памятью о ее покойной матери.
Я стояла и смотрела на это молча, но с большим сожалением и огорчением. Мама тоже была расстроена, но было тихо, никто не стал ругать и упрекать бабушку и Нуртая, а я своими маленькими ручонками пыталась отмыть посуду, как могла и еще долго смотрела на дверные царапины, которые со временем отец более-менее замазал полировкой.
В доме продолжалась обыденная жизнь. Родители очень рано вставали, отец чистил двор, заносил в дом дрова и уголь, чистил сараи, кормил скотину. Мама топила печь, готовила завтрак на скорую руку, в лучшем случае это была жареная картошка. Ну а мы наперебой с Амантаем, пытались поскорее позавтракать, потому, как после его зверского аппетита и скорости, был риск полуголодным идти в школу с испорченным настроением. А ему было просто плевать на всех и на все, он жил своим умишкой только для себя, злобным и гадким, нас с ним никогда не брал мир. В памяти лишь одни постоянные оскорбления в мой адрес. Я для него была никто и ничто. Попросту, при всех, и при родителях тоже, он запросто называл меня толстой, жирной, тушей безобразной, его нечеловеческой ненависти ко мне не было предела. Но его никто за это не одергивал, а жаль.
В свою очередь и я, тоже ненавидела братца, желая в душе ему всего самого плохого.
А однажды захотелось вообще избавиться от него раз и навсегда, но, не зная, как это сделать, подложила ему в постель иглу. Походив и подумав, что мама будет страдать, изменила свой план, поймав себя на мысли, что все решится само собой.
Но в душе было очень досадно, от того что отец не пресекал вовремя, отвратительное поведение сыновей, не делал им замечания. Одним словом, воспитания-то ни какого и не было. Хотя родителей тоже можно было понять, им было очень тяжело и просто не до нас.
*
Помнится, я еще дошкольница, как и обычно, иду в район площади, к своей бабуле. Мои ноги сдавливают старенькие и уже совсем тесные сандалии. Каждый шаг причиняет боль, в голове единственная мысль — снять башмаки и идти босиком, хоть будет и стыдно. Возможно, вокруг подумают, что малолетка просто бродит босой, потому что тепло. Дойдя до дома бабули, огорчившись ее отсутствием и подумав, что она ушла торговать на базар, я зашла в общественный деревянный туалет, что стоял рядом, и с превеликим удовольствием скинула с ног ненавистную обувку. Возвращалась домой бодрая и довольная, предоставив отдых сдавленных ножкам, на ходу сочиняя оправдания перед мамой. Хотя особо придумывать было нечего. Просто вернувшись босой, я сказала, что сандалии больно сдавили ноги, они мне давно малые. Мама вовсе не ругалась, сама об этом прекрасно понимая. Новую обувь я уже не выбирала, просто радовалась тому, что имела.
В начале лета 66 года, волей случая я попала в инфекционную больницу. Помню только вечер дома и мой неожиданный крик, боль в горле, температура, скорая. Мама рассказывала, что тогда я находилась в критическом состоянии, и врачи упорно боролись за мою жизнь, не понимая причину болезни. Приезжали специалисты из Москвы. Манонуклеоз, как сообщили позже медики, оказался в то время явлением редким и не всегда излечимым. Родители переживали за мою жизнь, так как я часто находилась без сознания. Маме приходилось в течение долгого месяца разрываться между мной и семьей. Отец тогда говорил, что если выживет Галя, то он устроит большой той, то есть пир, и заколет барана. Так и вышло. После успешного моего выздоровления, он действительно устроил угощение среди близких.
Потеряв по своей вине четвертого ребенка, рожденного до меня, они с мамой тяжело переживали очередное несчастье. В будущем мамуля не принужденно расскажет нам о маленькой сестренке Жибек, которая прожила всего четыре месяца. После ее смерти появилась я.
Пьющий в то время отец, не известно, по какой причине ударил беременную мать в живот. В результате девочка родилась калекой, она совершенно не держала свою крохотную головку. А в последние минуты жизни, задыхаясь, глядела умными глазами на родителей, как бы осуждая их за страдания. У мамы тогда отнялись ноги, а отец плакал и страдал, осознавая свою вину. У вырытой могилки, он пытался кидаться вниз, кричал, рыдал и каялся. Похоронив ребенка, они старались не говорить более на эту тему, и тем более посвящать в это нас. Но терпению бывает предел. Вот так, случайно, не выдержав очередной ссоры, у мамы вырвались осуждения и гнев за боль и утрату. Тогда я спокойно относилась к сказанному и ни кого не осуждала, лишь просто жалела маленькую несчастную малышку.
Мы росли, познавая мир как-то сами по себе, каждый на свой вкус и понимание. Было мало радости. Долгое время не было даже телевизора. Играть мне приходилось с тряпочными самодельными куклами, фантиками, импровизировать и мечтать.
Мне было лет пять, когда в нашей полупустой комнате подключили радио, заиграла какая-то музыка. Сколько же было радости, помню, я закричала, заплясала и дико смеялась.
Со временем появился черно-белый маленький телевизор, к нам по вечерам сбегались посмотреть кино или мультик родственники и соседские ребятишки, которые от души угощались домашним молоком.
Мама иногда рассказывала о моих смешных детских проделках.
Как-то она везла меня годовалую на старенькой коляске в обувной магазинчик, и, купив там мне красные башмачки, решила положить их рядом со мной. Я же, увидев обновку, заворчала, сняв с себя старую обувь, и выбросив ее на землю, возмущаясь и пыхтя, пыталась нацепить на себя новые ботинки. Мама говорила, что сценка была очень забавной, ну а я, все же осталась в новой обуви.
Более смешной и трагикомичный эпизод из детства, мне и самой помнится отлично, словно, все было вчера.
Я тогда ходила в младшую группу детсада, в доме присутствовал явный недостаток. Одним морозным зимним утром, мама, опаздывая на работу, поручила сестре со средним братом отвести меня в детсад. Носок у меня не было, поэтому наспех, как попало, обмотав мои ноги в портянки и одев сверху кирзовые сапоги, старшие повели меня в садик. На полпути я сильно расплакалась от щемящей боли, размотавшиеся портянки ноги не грели, от кирзы жутко отмерзли пальцы, идти не было сил. Сестра, тут же усадив меня на придорожный бугорок, стала вновь укутывать мои онемевшие ноги, запихивая их в сапоги. Тогда я еще не испытывала чувства стыда, не понимала недостатка, просто всегда хотелось, чтоб в кармане были сладкие карамельки или ириски с печеньем. А иногда брала зависть, что у сверстниц есть сладости, платья красивые и яркие, отсутствие коих для меня было совершенно непонятным, иногда от обиды хотелось плакать, и я плакала, не в состоянии объяснить причину, своей и без того загруженной проблемами и заботами маме.
Первый стыд и позор, казалось, испытала еще тогда, в младших группах детсада, когда в один из теплых дней, мама привела меня в садик с разными носками, вернее на одной ноге был носок, а на другой гольф и оба вдобавок были еще и разного цвета. Как назло в этот день у кого-то из детей пропал то ли носок, то ли гольф, меня, как преступницу затаскали по группам, представляя всем на обозрение и сравнивая мои чудо — носки с пропажей. Убедившись в моей непричастности, воспитатели, испытывая к моей персоне некое осуждение, с понятным мне тогда ощущением стыда, отпустили в свою группу, но чувство неловкости, навсегда заселилось в моем подсознании.
В будущем, я твердо знала, что мои дети всегда будут обутыми — одетыми и обязательно опрятными, им никогда не будет отказано в сладостях, их детство будет счастливым и прекрасным, а детей у меня будет много, и я им всем придумывала звездные имена. То были лишь детские мечты…
Очень смутно помню нашу семейную поездку на строительство какого-то канала в Казахстане. Редкие домишки среди песков, кругом пусто и обыденно. Родители на работе, мы, ребятня, днями были полностью предоставлены самим себе.
Как-то по радио оповестили о надвигающейся буре, мама спешила к нам домой, волнуясь и опасаясь надвигающейся стихии. Но мои старшие братья и сестрица тем временем уже предприняли кое-какие меры безопасности. Услышав от соседей слово «смерч», они бросились в дом, закрыв на крючок дверь. Меня, тогда еще малышку, связав по рукам и ногам мамиными чулками, запихнули под кровать, как бы оберегая от надвигающегося ненастья.
Уже в 4-5 летнем возрасте, я неосознанно убежала из дома, вместе с соседским мальчиком Васей Рязановым, который был на год младше меня. Впрочем, убегать мы тогда вовсе и не собирались. Заигравшись вдвоем на улице, решили прокатиться на тележке соседа, проезжавшей мимо и запряженной на наш взгляд интересной лошадкой. Безотказный соседский дедуля позже, конечно пострадает за свой необдуманный поступок, ему здорово досталось от наших родителей.
Пропавшие вдруг, на целый день дети, взбудоражили всю соседскую округу. Нас тщетно искали. Мы же тем временем, грязные и чумазые, с удовольствием доехав до самой площади, спустившись к пляжу, пошли гулять по берегу, собирая желтые одуванчики, а чуть позже уставшие, вместе с Васьком, направились в гости к моей бабушке, проживающей тогда в том районе, в офицерском доме. Удивленная и немного взволнованная бабуля, понимая, что нам этим днем немало достанется, и чего мы совершенно не понимали, поскорее накормив нас, голодных, отправила домой, немного поругав, припугнув, и объяснив нам наше положение. Испуганные не на шутку, мы спешили домой. Как я узнала позже, «Васька» надрали тогда по полной программе, я же отделалась легким испугом. Мама очень доходчиво припугнула меня милиционером и поставила в угол, из которого я тайком выглядывала, посматривая с надеждой на дверь — «а не придет ли действительно дядька, и не заберет ли меня?».

Последний выпускной утренник в детсаде я ждала, как знаменитое событие, в ожидании непредсказуемых подарков, впереди школа, первоначальный интерес. Но утренник не совсем понравился мне. Всем девочкам дарили маленькие пластмассовые игрушки, что ни как не совпадало с моим желанием.
А на первую школьную линейку пришлось идти одной, с тоской поглядывая на других учеников, идущих под руку с родителями, в ярких формах и с цветами. Школьной формы у меня, конечно, не было, я тихо и одиноко стояла в стороне, совершенно ничего не понимая. Единственно, что тогда сообразила сделать, так это подойти к учительнице спросив, где и у кого мне предстоит учиться, а получив непонятный ответ, все же пришла на следующий день к тому же преподавателю, в тот же кабинет, и как оказалось, правильно. Ни кому ненужная и не интересная, я чувствовала себя тогда почти «гадким утенком», в душе где-то даже завидуя одноклассникам, белой детской завистью.
Помнится, по парикмахерским мы не ходили, мамуля этим делом в совершенстве не владела, а мальчишек стриг отец, под машинку. В память врезались два случая, когда меня постригли налысо. Теплым, летним днем я играла с импровизированными игрушками в нашем огороде, рядом с домом. Собирающаяся куда-то по делам мама, мимоходом второпях, прямо там обстригла меня под ноль. Спокойно относясь к процедуре, я продолжила свою игру. Но уже, будучи школьницей, во время летних каникул, перед отъездом по бесплатной путевке в пионерский лагерь им. Гастелло, мне вновь пришлось пройти неприятную процедуру, было очень стыдно чувствовать себя обстриженной наголо, находясь среди ребятишек в косыночке и слыша вслед издевательские насмешки, типа «лысая башка». Но более неловкое положение пришлось тогда испытать от старенького чемоданчика, в совершенстве разодранного, который я пыталась тщательно прикрыть своей курточкой.
Наряду с этим, были и интересные события. Чуть постарше, вместе с сестрой и ее подружками мы ходили в горы за ягодами, было очень интересно и забавно, а земляника попадалась удивительно вкусной. Забравшись вглубь гор, и с удовольствием поедая ягоду, мы вдруг попали под проливной, но теплый дождь. Промокшая, но довольная компания, с неохотой возвращались по домам, с приятными мыслями о походе. Я любила наши горы, постоянно имея желание сходить туда с кем-либо, но по натуре своей, была слишком одинокой. Поэтому часто уходила туда одна, или со своими собачками — Дигом и Аргоном. Иногда, взяв кое-что из еды, просто уходила на поляну и скалки, а порой забиралась далеко в горы, встречая там нашу пасущуюся корову Машку, и от встречи с ней становилось крайне весело на душе, как от встречи с близким и родным существом. Поговорив с ней и покормив ее хлебом, я вновь, одиноко возвращалась домой.
Соседские девочки играли со мной, но не более того. Подруг у меня, тогда еще ученицы начальных классов, совсем не было. Было грустно, скучно, и уныло.
По утрам мама, уходя на работу, оставляла нам хлеб и молоко. Жарить картошку почему-то было всем лень, поэтому мы предпочитали жарить яйца, но для этого приходилось, услышав кудахтанье курицы, бежать наперегонки в курятник за теплыми яйцами, иногда везло забирать у несушек и по 2-3 штуки. Таким образом, завтрак или обед был обеспечен. Порой мы дрались со средним братцем, отстаивая свое право, на уже приготовленную пайку.
Я совершенно безразлично относилась к своему старшему брату, недолюбливала сестру, и жутко ненавидела среднего, постоянно желая ему в душе всякие гадости. Обожала подолгу находиться в нашем саду, сидеть под яблоней, напевая при этом тут же придуманные глупые песенки, вдоволь объедаясь вкуснейшими яблоками и сливами. Часто играла с поломанными машинками, наедине с собой, разговаривая с яблоней, могучей как дуб.
По просьбе мамы, мы собирали созревшую малину и смородину, которые частично шли на продажу, а из оставшейся ягоды, готовили на зиму варенье. За труд нам давали мелочь, которую я тут же бежала тратить в ближайший магазин, покупая грамм 100-150 конфет, чрезмерно радуясь этому.
Отец же, приучал нас убирать в сарай привезенные на зиму дрова — срезку, что не очень-то нравилось делать под палящими лучами солнца. А по осени мы славно убирали хороший урожай картошки, нашей основной пищи.
Будучи школьницей, я училась, как могла, относясь к занятиям несерьезно. Среди одноклассников одета была наихудшим образом. Даже однажды наша замечательная и славная учительница начальных классов, она же и дочь подруги моей бабушки — Александра Хусаиновна Иштерекова, сделала мне в присутствии всего класса замечание по поводу моего внешнего вида. До того момента я даже не понимала, что выглядеть опрятно, это хорошо, а маме почему-то было не до нас.
Перед школьными занятиями, мы с сестрой пытались расчесать свой длинный запутанный волос, обычной загнутой алюминиевой вилкой, глядя в отражение стеклянного буфета, так как зеркала у нас долгое время не было, да и единственный мамин гребешок, мы не всегда могли найти. За отсутствием часов, времени ни когда не знали, приходилось узнавать у соседей, которым все изрядно поднадоели своей беготней. Готовить и убирать в доме, как-то никто не любил, было всегда грязно и неуютно. Вполне обычно ходили по комнатам в уличной обуви, щелкали на пол семечки, могли запросто плюнуть или харкнуть в любом месте.
Огород держался на родителях, мы, детки были с «ленцой», хотелось вкусно поесть, но ничего не делать. Мечталось в будущем иметь хорошую квартиру, и чтоб ни каких огородов. А мама всегда говорила: «Погодите, вырастите — поймете, без огорода будет очень дорого все покупать». И, конечно же, она была права.
За нашим домом находился отличнейший палисадник, в котором было очень уютно, летом мы с соседскими ребятишками любили играть там за столом в карты. Но большую часть времени я, все же проводила в излюбленном месте, под яблоней, постоянно чувствуя себя человеком одиноким и «забитым». Любила трясти и сбивать с яблонь яблоки, подолгу сидеть в саду, мечтая и распевая песни.
Наш отец в свою очередь был заядлым рыбаком, коптил пойманную рыбу, рядом с домом, и мы все уплетали ее с наслаждением, за обе щеки.
Одно время, начали держать в доме кроликов, и я их сильно любила. Собирала для них траву, кормила. Маленькие крольчата были крайне забавными и игручими. Но, за все то время, что мы держали кроликов, мне так никогда и не захотелось прикоснуться к приготовленной из них пище. Увидев однажды сценку, как отец одним взмахом забил несчастное животное, содрав кожу, я болезненно отнеслась к той процедуре, жутко жалея своих подопечных. Но вскоре из шкурок нам сшили шапки-ушанки, от которых я все же не отказалась, нося с удовольствием, в моем понимании это была роскошь.
По вечерам нам предстояло в обязательном порядке ходить на поляну за коровой и теленком, пасущихся днем в табуне. На поляне было очень здорово, рядом высокие красивые горы, которые мы облазили не один раз, теплый ветерок, над головой ярко-голубое небо, все крайне живописно и красочно.
Иногда мне нравилось с одноклассницей и соседкой Натальей сидеть на берегу Иртыша, слушая всплеск воды, просто с наслаждением погружаться в мысли и мечты о далеком и прекрасном будущем, дальних странах, морях — океанах.
В один из летних отпусков, к нам в гости из Харькова, приехала тетя Зоя, сестра отца, с сыном Артуром и троюродной сестрой из Барнаула, Ларисой Любарской. Я очень радовалась их приезду. Тетушка тогда осталась в моей памяти добродушной, но крайне вспыльчивой, она много нервничала по любому пустяку. И особо запомнилась мне своим странным отношением к сыну, которого наказывала по любому поводу жестоко. Иногда, я даже жалела Артура, получавшего незаслуженно «тумаки», а все из-за капризов привередливой и бессовестной Ларисы. По ее вине озорному мальчугану часто приходилось страдать. Но, несмотря на негативные моменты, я все же радовалась их присутствию в гостях и даже начинала к ним привыкать. Нам нравилось, как готовила обеды тетя Зоя, и хотелось, чтоб они не уезжали обратно. Артур рос ребенком добродушным, толковым и любознательным. Мы запросто находили общий язык, он казался забавным и смешным. Как-то после очередного незаслуженного наказания его матерью, глядя в его обиженные глаза, я ненароком подумала, что он вырастет, и не забудет своих обид. Подумала, и надолго об этом забыла…
Пройдут годы, мы встретимся совершенно случайно с Зоей в Томске. Заканчивалось лето 2001 года. Наша встреча окажется слишком короткой и случайной. Постаревшая тетушка будет горько сожалеть о прожитых бесцельно и бесполезно годах жизни, о личной беде, семейной драме…
Отслуживший в свое время в Афганистане Артур, домой вернулся далеко другим человеком, неуравновешенным, нервным и дерзким. Зоя долгие годы скрывала ото всех свое проклятие и несчастье. Для каждого Артур был пареньком воспитанным и деликатным. Высокого роста и с приятной внешностью, как, оказалось, дома был другим. Тиран, в человеческом обличии, он жестоко и постоянно издевался над матерью, систематические пьянки изводили на нет несчастную мать. Она страдала от боли позора и унижений, часто избегая побоев, убегала из дома, и подолгу дрожала от холода, пережидая очередные выходки сына, стоя в подъезде или на улице.
Все это тетушка рассказывала на ходу, во время расставания на вокзале, пытаясь хоть как-то и с кем-то поделиться своим горем. Мне было искренне жаль несчастную постаревшую Зою, просто неудачливого по жизни человека. В своих редких письмах она изливала душу, но очень боялась последствий. Поэтому, отвечая на ее письма, я всегда писала, словно ничего не зная о проделках ее сына, подбадривая их теплыми пожеланиями. Расставаясь на томском вокзале, Зоя долго махала мне рукой из тамбура вагона и очень сильно плакала. Я в тот год, и сама-то еще находящаяся в затруднительном положении, без угла, приютив при этом еще и приехавшего с нами из Серебрянска племянника Женьку, все же хоть как-то пыталась помочь своей родненькой Зое. Делая вид, что у меня все в норме и достатке, на последние деньги покупала ей в дорогу кое-что из продуктов. Наша переписка не заканчивалась никогда.

…А в 1997 году, в первый год нашего пребывания в Томске, мне пришло письмо от Зои, где она сообщала о негативных и непорядочных упреках и высказываниях в мой адрес, моей сестры. Не понимая, кто из нас двоих прав, кто виноват, но, все же веря больше мне, Зоя, осуждая Шолпан, за долгие годы впервые написавшей тетке, с целью очернить в ее глазах мою персону, переслала это письмо мне. Было больно читать. Сестра, обвиняя меня, сообщала, что я уехала в Россию, обобрав свою мать до нитки, прихватив с собой все, вплоть до постельного белья…
Простив ей все, в будущем 2005 году, мы с сыном подарим той самой моей сестре, квартиру нашей мамы, доставшуюся Руслану по завещанию. Вот так просто, удивляя и приводя в негодование и недоумение своих знакомых и друзей, особенно Людмилу Дацько, в будущем подругу, которая при каждом удобном случае вспоминала, укоряя меня за необдуманный поступок, мол, как ты можешь, после стольких обид, еще и квартиры дарить?! В ответ я всегда отвечала: «Люда, ты же сама учила — умей прощать». Я, конечно, тоже особого склада характера. А простила сестре потому, что увидела в ее глазах пережитую боль и осознание. Хочется верить, что второй раз она не предаст! Прощать, конечно, можно и нужно, но не каждого. Тем принципом я живу и мыслю…
…Еще в классе пятом, вернувшись, домой со школы, я застала дома отца, раньше времени вернувшегося с работы, распивающего что-то на пару с незнакомым мне мужиком. Их выпивка заканчивалась, но расходиться и прекращать мероприятие они не собирались. Поэтому, отец, совершенно не подумав, послал меня без всяких обсуждений и согласия, за очередной бутылкой. Взяв деньги, я побежала в указанный магазин, объясняя продавцу, что меня попросил отец. Но там меня очень пристыдили и унизили, ничего не оставалось, как идти в другой магазин. Совсем не понимая и естественно не смысля в разборе спиртного, я купила первое предложенное продавцом, не дорогое вино. Вернулась домой позже положенного времени. Заждавшийся и обозленный отец, да еще вдобавок увидевший в моих руках совсем не то, чего хотел, чуть не зашиб меня на месте. Оказалось, моя ошибка испортила им вечер. Самой мне было жутко обидно, чуть ли не забившись в угол дальней комнаты, я тихонько утирала слезу.
В летние каникулы я очень радовалась приезду в гости к родственникам, живущим через дорогу, их внуков. Любила играть с Айман и ее братом Аскаром, а так же их сестренкой, тогда еще совсем малышкой, Шолпан. Они росли детьми обеспеченными. Отличные дефицитные вещи, а иногда и импортные, навевали на меня грусть – тоску и некую зависть.
Иногда из далекого аула приезжал брат Айдын, младше меня года на три. Мы всегда дружно и забавно общались, с трудом изъясняя свои мысли. Я говорившая только по-русски, пыталась, на ломанном казахском языке, хоть как-то объясняться с ним. А он всегда потешно, вполне толково, но все-таки понимая меня, передразнивал все мои старания, каждое неправильно произнесенное мною слово. И, тем не менее, мы дружно играли, ходили вместе по магазинам, просто гуляли по нашему городу.
Еще я очень любила наших дворовых собак, Аргона и Дига, самых верных и преданных псов. Диг был серьезный, черного окраса, с белыми отметинами на груди, не велик, но грозен, очень походил на лайку. Аргон, в противоположность ему, был белым, толстым, пушистым, глупым, красивым, игручим, но очень ответственным песиком. Они добросовестно выполняли свой долг, отстаивая защиту двора. Даже мои редкие подруги не могли пройти в дом без моего присутствия рядом.
В одну из смен моей подработки на почте после девятого класса, я как-то позвала с собой в сопровождение наших собачек. Радость, так и светилась в их глазах, они очень любили прогуляться с хозяевами, но не всегда и не каждый звал их с собой. На прогулке дружки вели себя крайне прилично, ни на кого из прохожих не лая и не кидаясь, просто приплясывая задом, забегая немного вперед, играя друг с другом, вопросительно посматривая на мою реакцию, бежали рядом, довольные, охраняя мой покой. Вечерами было страшновато шестнадцатилетней школьнице бродить в незнакомых местах по доставке телеграмм. А с моими неразлучными и верными собачками, было всегда спокойней.
Иногда задумываешься, как вообще родители допускали столь не безопасные ночные подработки!
Вот так, однажды днем без боязни я вошла в тихий двор, покричав немного но, не дождавшись хозяев, решила зайти в полуоткрытую дверь. Заглядывая в прихожую, но, не слыша ответ на свой зов, думая, что хозяева вздремнули, и вместо того, чтобы развернувшись уйти, я смело прошла в комнату. Холодок пробежал по спине. Бежать было поздно и бессмысленно. На меня вопросительно уставившись, глядел здоровый, грозный пес, но наверно умный, так как стоял совершенно спокойно, понимая, что с моей стороны не последует, ни какой угрозы. То был урок, на всю жизнь — не заходить в непрошенные места. Пес спокойно смотрел на меня, я осторожно пятилась назад, пытаясь не спровоцировать неловким движением хищника. Захлопнув за собой наконец-то дверь, как ошпаренная, бежала прочь, обдумывая на ходу преподанный мне самой судьбой урок, словно сама природа мне шептала: «будь разборчива и осторожна».
В один из последующих дней, я вновь позвала с собой на дневную смену Дига, Аргон этим днем, видать где-то заигрался. Довольный пес шел важно рядом, явно выражая свою гордость. Я зашла через парадную дверь на почту. А выполнив свои дела, вышла через определенное время, через служебный ход, забыв, о поджидавшем меня Диге. Да и вообще, я тогда подумала, что песик, не дождавшись, обязательно вернется домой. Каким же было мое удивление и благодарные чувства к верной собаке, когда обходя здание почты, мне предстала следующая картина. Невоспитанные мальчишки закидывали Дига камнями, он, взвизгивая, отбегал и снова возвращался к двери, в которую зашла я, не кидаясь на подростков, проявляя истинное благоразумие. Он просто ждал, не обращая внимания на обидчиков, разумно терпя их хулиганские выходки, не отвечая на провокации. Эмоции переполняли мои чувства. Крикнув ему: «Диг!», я увидела, как удивленный песик вприпрыжку с радостью, кинулся ко мне, не понимая, как же это мне удалось оказаться в другом месте, ведь он тщательно отслеживал мой выход обратно.
Мои верные, благородные песики, как жаль, что больше не повторятся те прекрасные мгновения общения с вами. Грустно и больно вспоминать, они погибли одним днем. Об их утрате, мы переживали всей семьей, но больше всех страдала от разлуки с ними, я, так как больше всех была привязана к ним.
Машина из спецавтохозяйства осенним днем выполняла запланированный отлов брошенных собак. Как жаль, что в нынешние времена, к действительно бездомным и обозленным псам, рыщущим по городу и бросающимся на прохожих, особо не принимают определенных мер. Что немало приводит к трагическим последствиям. Но в те времена, у нас брошенных собак, как правило, не было, все были более чем сыты и довольны. Не было случая, чтоб так вот просто, собака бросилась на прохожего, или того хуже, покусала. Наши собачки играли возле дома. Работник спецслужбы, заприметив собак без ошейников, хорошо зная, что в дневное время в частном секторе мало кто бывает дома — взрослые на работе, дети в школе, смело погнался за нашими питомцами, что ему совсем не удалось с первого раза. Дига он зацепил, накинув на него сетку, у наших ворот, и сразу закинув в машину, а Аргона, застрявшего в заборе, проткнул с ходу металлическим ломом. Все это видел старший брат, но не успел помочь и среагировать. Аргон на его глазах уже умирал в конвульсиях, и Дига увезла машина, с той же участью. Увидев обозленного выбежавшего хозяина дома, испугавшийся ничтожный наглец, лишь рассеянно развел руками, мол, ну извини. Казалось, я возненавидела тогда весь мир, было очень больно и обидно за подобную жестокость. Долгие годы эта досада, так и не утихала в моих мыслях. Я до сих пор с любовью рассказываю своему сыну о наших, самых лучших и верных дворняжках, которых любила всем сердцем. Так точно и правильно написанные строки Эдуарда Асадова, очень кстати подходят нашим дорогим и классным, Дигу и Аргону: «Ведь может быть тело дворняги, а сердце — Чистейшей породы!»

Свидетельство о публикации (PSBN) 52876

Все права на произведение принадлежат автору. Опубликовано 08 Мая 2022 года
Jeanne-1
Автор
(Приветственный пост) Вся жизнь, как одно огромное и радужное путешествие! Путешествия делают нашу жизнь ярче и интересней. Человек должен делать то, что он..
0






Рецензии и комментарии 1


  1. Jeanne-1 09 мая 2022, 09:04 #
    Российская книжная палата ISBN 978-5-86889-853-2 2020г.

    Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы оставлять комментарии.

    Только ты понимаешь 0 0
    Новая жизнь 0 0
    Сибирь золотая... 0 0
    КУБА! 0 0
    Новая жизнь 0 0


    Добавить прозу
    Добавить стихи
    Запись в блог
    Добавить конкурс
    Добавить встречу
    Добавить курсы