Книга I "Острое перо" (Глава 1)

«А! Это тот, кто осмелился войти. Перед тобой Хермеус Мора, хранитель Апокрифа, приятно видеть здесь новое лицо. Да! Не удивляйся, ты не один, но не многие остались, иные боятся хаоса, царящего здесь. Покинь мои владения, когда будет угодно, но до тех пор читай. Я буду наблюдать за тобой…

Глаза и щупальца растворяются в огромном книжном шкафу, из которого выпадает фолиант.

«Будь проклят тот день, когда я попал сюда! Это длится вечно! Тексты! Тексты! Тексты! Они повсюду! Я устал читать, мне приходится писать между строк в этой чертовой книге. Если это увидит человек, то пусть знает, что он в бездне Моры! Не рассчитывай что-то здесь найти! В Апокрифе слишком много всего, настолько, что это все перестает хоть что-то значить! Он безумец! Собирает знания без всякой цели! Не слушай его! Старайся удержать свою голову, слова есть только слова, буквы только буквы, это никогда не кончится! Я вер…

*…страница оборвана…*

*На следующих страницах — текст*

Монах

Келья сотрясалась в резонансе с дрожанием неба. Крест, висевший около небольшого окошка, раздваиваясь в глазах, трясся, остался висеть на одном гвоздике перевернутый. В эту ночь монах не мог сомкнуть глаз, они оставались с висевшим верх ногами распятием. Сил, чтобы подняться, не было, паралич схватил тело, заставив душу монаха трепетать внутри неподвижной оболочки. Губы дрожали, слова путались, молитвы не складывались. Монах начал замечать, как на каменных стенах растут морозные шипы, от дыхания на губах появилась корка льда. Стужа скрипела в сердце служителя веры, ведь сама вера претерпевала испытание.

Утро. Через небольшое окошко в келью ровными линиями проникал тёплый свет. Он упал на каменный пол, над этим местом медленно начал подниматься пар, вскоре монах почувствовал, как кровь поступила к телу. Он заметил дыхание кожи, пульсацию наполненных жизнью вен и артерий. Повернув голову, увидел, как вся келья обтекает влагой от растаявшего льда, а затем и вовсе высыхает за считанные мгновения. Монах поднялся со своей кровати и поднёс пальцы на границу тени его кельи и солнечного луча. Глаза смотрели на эту границу страхом сомнения; опустив веки и инстинктивно повернув лицо в сторону, зажмурившись, он протянул кисть в течение света. Тепло и успокоение. Дыхание плавно обволакивало грудь, то поднималось, то опускалось, монах чувствовал, как вода внутри него течёт медленно и тонко.

Дверь кельи открылась внезапно, так, что монах не успел глотнуть воздуха и замер в оцепенении, на пороге стоял шут. Колпак с тремя остроконечными конусами разных цветов, на конце которых зазвенели золотые бубенцы. Лисьи глаза и улыбка гипнотизировали монаха. Пёстрые одежды в виде двухцветного платья с узорами, перчатки и несуразные сапоги. Шут в характерной манере разводил руками и шагал к монаху, окружал его своим хороводом, поговаривая:

— Как ночь прошла? Вижу, сны твои оставили-таки отпечаток на совести. Отчего же ты стыдишься своих желаний? Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, и не бывает ничего потайного, что не вылезло бы наружу. Хи-хи!

Шут не менялся в лице с того момента, как вторгся в покои монаха, улыбался и закручивал монаха своим взглядом.

— Видно, ты ничего не усвоил за эту ночь, ежели так цепляешься за тепло утреннего света, — шут изворачивался, огибая солнечный луч на каждом кругу.

Монах, пытаясь проглотить ком в горле, начал читать молитву: Credo in deum, patrem…

— Не уповай на попа, коли вера слаба! — с саркастической усмешкой прервал его шут. — Тело стонет, мысли гложет, даже мертвого встревожит, не ведешь судьбу свою, так отдайся же ему!

Потеряв сознание, монах рухнул на землю.
К вечеру он пришел в себя, но ощущение горечи в нёбе, словно после пожара, не давало покоя. Низ живота нагружен от тяжести, сухость глаз выдавливала слезы. Встать на ноги было не легко, но тревога пересилила, и монах поднялся на ноги. Первой мыслью была вода, на дворе монастыря был колодец. Выглянув из кельи, брат Август заметил, как пустынно было в коридоре; на свету от заходившего за стены монастыря солнца виднелись частички пыли, кружившие вокруг паутины. Пройдя по заплесневелым тоннелям, монах вышел во внутренний двор.

Алеющее небо открыло глазам некогда облагороженный кусок земли: теперь трава покрыла мощеную дорожку к колодцу, а там, где обычно была земля, росли растения и цветы всех известных имен. Крылья мотыльков словно замедляли время, медленно присаживались и также легко перелетали с цветка на цветок. Колодец был уже не таким, каким его помнил монах: теперь часть камней была повалена, а журавль клонился к земле.
Озираясь на замшелые, опутанные плющом стены, монах медленно шагал к колодцу, потрясенный невероятностью происходящего.

— Верно, это сон, я все еще сплю и жду заутренней.

Но как бы монах ни убеждал себя в нереальности всего происходящего, прохладный ветер, чистый воздух, которым приходилось дышать с упоением, мягкие колосья травы и дивный запах цветов – доказывали обратное. Наконец, подойдя к колодцу и наклонив голову, монах увидел воду. Руками перебирая верёвку, он достал ведро, полное студёной воды, и тут же опустил в него свою голову. Напившись вдоволь, он заметил волосы и бороду, налившиеся водой. Тёмная ночь медленно накрывала древние стены монастыря. Август поспешил зайти в храм.

————

Потрескавшиеся, но могучие двери пропустили монаха внутрь. Высокие сводчатые пределы были исписаны библейскими сюжетами, казалось, что в былые времена здесь молились люди ростом с дуб, но воспоминания Августа звучали протяжными и глубокими голосами обычных людей, чей хор, поднимаясь в воздух из груди, выталкивал его вверх, огибая небесный свод храма, создавая неповторимую молитву музыки. Казалось, и сейчас монах слышит слившийся в единый поток голос своих братьев. Теперь же отголоски их слов наполняли пустоту огромного объема внутри храма. Август подошел к алтарю и обратился с взором на останки креста, висящего на главной стене вместе с написанной молитвой.

Август ощутил, как кровь внутри него начинает кипеть, его жилы наполнились силой, которая стремилась напрячь каждую мышцу его тела. Оно, в свою очередь, жаждало движения, требовало жестокости, кричало от ярости, заполнялось желанием пылать, оставляя пепел вокруг себя. Здесь, в этом зале, в храме некогда смиренном перед ликом и образом творца, человеческое нутро ожило, упиваясь собственной властью. Крик сорвался, направленный туда, куда ещё много веков назад была обращена молитва с просьбой о прощении. Монах не мог сдержать себя, уж слишком резко произошёл для него этот переход, силы покинули его также внезапно, как и появились, он вновь потерял сознание.

___

Сквозь древние витражи медленно струились солнечные лучи. Тяготы Августа проснулись в бессилии, а душа его – в безволии. Медленными шагами монах вновь направился к колодцу.

— Я надеюсь, что сплю, — он опять окунул голову в бадью с ледяной водой.

Август вспомнил свои дни в обители. Крестьяне ходили по внутреннему двору и занимались работой. Монахи наставляли прорабов, руководивших строительством, всюду были слышны голоса, звучавшие как шум воды в голове Августа. Их слова, наполненные суетой, их взгляды, в которых видно отражение предметов, резкие бесформенные движения, мысли, в которых блуждали священные тексты. Горький вкус желчи подступил к горлу.

__

Длинные коридоры обители обветшали, свет наполнял их лишь затем, чтобы скрыть тёмные углы глухих комнат. Лестницы кружили вверх и вниз, заплывшие и скрипучие. Дойдя до трапезной, Август застал её покинутой много лет назад. Лавки были задвинуты к тёмному длинному столу из цельного куска дуба, ложки и чашки были подготовлены к трапезе, а на середине стола стояли большие глиняные сосуды, в которых вместо каши была пыль. На одной линии со столом стоял аналой, бывший местом для обеденного чтения молитвы. Книга на нём лежавшая привлекла внимание Августа, поскольку обычно он привык видеть на её месте Библию, но изъеденный и ветхий фолиант имел совсем иное содержание…

»Всякая вещь, какую бы мы ни познавали, порождает в нас знания себя. Ибо знание родится от двоих: от познающего и познаваемого.

Писание гласит, что единый путь к спасению души лежит через покаяние и смирение. Священная церковь наша есть сейчас и была всегда, со дня сотворения мира, ибо всё, о чем говорит учение, никак не противоречит этому акту. В то время как сменяются лета, так сменяются и обстоятельства, воистину ничто не вечно, кроме Бога, но есть способ остановить время и утвердить его — значит записать.

Велик мир, созданный Творцом, его мягкими руками, любящими землю. И послал нам он пилигрима, излагающего на неизвестном языке, смешанном с латынью. А прибыл он из великих пустынь, куда, в свою очередь, прибыл из страны хинд, родины его государя, великого философа Будды, а начал он свой путь в царстве ещё более далёком, там, где король живёт на драгоценных облаках и свет от него, как от солнца, озаряет землю зеленым лучом. Таинственные тексты он с собой принёс. Их запах своим дымом удивил и пьянил. 15 зим мы старательно переписывали с его слов значение этих текстов. Их содержание было непостижимо, казалось сложным и бессмысленным, но чем более мы познавали это удивительное учение, тем разумнее и понятнее оно становилось.

«Изречение из слов монаха далекой страны.

— Сутра становления буддой —

Учитель видит рождение и смерть.
Не судит он.
Дух его в сомнении между «да» и «нет».
Великий Будда пустотой своей наполнит мир.
Где есть луна, там её нет,
Не принимает выбора она».

Одна из сотен сказанных пилигримом молитв, облеченных нашим орденом в текст. Именно она стала тем самым зерном сомнения, родившимся между «да» и «нет» в головах нашего братства.

Ниже приведено изречение нашего брата Аркадия, осмысливающего это учение.

«Страх есть не что иное, как естественная реакция на неизведанное. Страх — орудие нечистого, служащее ему безотказно, веками склоняющее людской род к греху. Потому, испытав это чувство, орден был обязан понять суть неизвестного учения, что принёс нам муж восточной страны. Великий Будда является центром, его мудрость и знания бесконечны, потому он пребывает в состоянии, неизведанном доселе христианскому миру. Жизнь и смерть есть первоосновы всего сущего, в то время как последователи Будды стремятся оказаться между этими двумя состояниями. Их взгляд на мир не судит, он созерцает. Прости нас, Господи, ибо мы грешны, но завещано Тобой „не вправе судить“. Истинно, что по воле Твоей восточные народы знакомы с заповедями Твоими, но не ведают об учении Твоем, прости и их, ведь живут они во грехе…
*обрывок листа рассыпается в труху, Август сдувает пыль и натыкается на целые страницы*

…ибо грех грузен в наших душах. По наставлениям Твоим, мы смиренно служили во славу жертвы Твоей великой, но поняли глубину слов Твоих, где: „Отче, прости им, ибо они не знают, что созидают“. Воистину, теперь знания наши велики и готовы мы духом воспринять созерцанию красоты творения Твоего, воистину добро наше в обете смирения и отрешенности. Не властны больше тела над нашими душами, и пребываем мы наравне с Тобой в царстве Твоём».

Август оцепенел на мгновение. С хлопком закрыл он фолиант, из которого прахом выплеснулись останки страниц, монах сел на лавку возле холодной стены, и тело его обмякло в обмороке.

__

Глаза осматривали царящую вокруг пустоту, веки напряженно смыкались, и во рту появилась вязкая сухость. Тело наполнилось грузом того самого чувства, которое было частью его жизни в монастыре, но теперь оно стало уже ужасающе давящим. Лоб в напряжении морщился. В то время как Август жил, боготворя своё одиночество, оно гнило внутри его тела, чтобы в самый нужный момент всем своим бременем ударить в грудь, разбив дыхание и сжав голову крепкой хваткой. С последней надеждой он направился в библиотеку.

Его встретила массивная дверь. Внезапно, словно порыв, ветер ударил в лицо Августу из открывающихся дверей, окутывая его облаком из пыли и бумажного праха. Осторожными шагами Август старался не наступать на обрывки текстов, лежавших на полу, словно вырванных когтями из всюду разбросанных фолиантов. Тусклые лучи из витражей указывали на красный деревянный шкаф с распахнутыми дверьми, полки его были сломаны, а снизу лежала гора разбросанных книг.

Из другого конца комнаты раздался громкий смех:

— Ха-ха-ха! И дело-то с концом! Готов продать родную мать, коли с чертом сел играть! — шут щелкнул щелбан соседу напротив.

— Да разве это честно! — разъяренным басом промычал бес и ударил по столу кулаком.

— Честность — это благодать, коли есть чего пожрать! — ещё раз ударив щелбан бесу, хохотал скоморох. — Давай сюда свою книжонку!

Бес передал шуту затертую книгу. Шут снял атласную перчатку с левой руки, плюнув на пальцы, начал перелистывать дряхлые страницы.

— Вот эта гравюра неплоха! Оставлю её себе! — он вырвал лист и свернул его в трубочку, засунув за расписной пояс. Тут кошачьи глаза шута сверкнули в сторону монаха.

— Здравствуй, брат Август, — с заметным удовольствием сказал шут.

— Посторонний на поле брани! Сейчас его голова будет на моем копье! — возмутился бес и направился к Августу.

— Стоять! Раз, два! — остановил его шут. — Уважения к гостям у вашего брата никакого, только бы головы на пики сажать, да измываться! — щелкнув пальцами, шут превратил беса в грабли.

— Нет порядка в голове, коли грабли на земле! Садись теперь ты со мной, чего тянуть! — обратился он к монаху. Шут весело перебирал карты, бросал их в воздух и не глядя ловил длинными пальцами.

— А ты думал, не встретимся? Думал, тебе всё почудилось? Ан нет! Старый друг лучше новых двух! — Улыбаясь белыми клыками, засмеялся шут.

— Может, сыграем? Аи, эх! Молчание – это знак согласия, но важно уточнить, что вы, мой друг, поставили свою душу. Очень опрометчиво с вашей стороны.

«Нужно быть не в своём уме, чтобы с чёртом в карты играть», — подумал монах.

— Ум твой — только если ты в нём, но это не означает, что другие не сочтут тебя за идиота, — хитрыми улыбающимися глазами ответил шут. — Дело видишь в чем, — продолжал шут, мешая карты, — мы все в своём уме. Да только потому, что в СВОЁМ, а ни в чём чужом, нас принимают за безумцев! А коли ты угоден, так сразу из безумцев в гении пойдёшь! Вот выпали тебе карты, — шут начал раздавать их, — ходи, приятель!

Август неловко положил червовую шестёрку.

— Пусть так, хорошее начало, — сказал чёрт и накрыл её червовой семёркой. — Чего ещё изволите пожелать, скромный мой?

Монах смотрел на него устало.

— Ну, раз не везёт в любви, то в картах уж фортуна не отвернётся. Давай ещё, коли ещё есть!

Август положил на стол бубновую семёрку.
Шут бросил бубновую десятку.

– Бито? Ну, посмотрим-ка на тебя. — Шут положил пару семёрок — пики и крести. – Коли масти нету дать, грех на душу должен взять!
Монах взял две карты и отложил их к остальным. Десятку крести кинул чёрт, монах побил вольтом крести, чёрт подкинул вольта бубей.

— Ишь разыгрался! Ходи, коль ноги есть!
Август положил восемь черви, чёрт побил девяткой, Август подкинул девять пик.

Игра шла.

Август клал вольта червей.

— Ждёт конец любви погреться, бьёт вольта лишь дама сердца!
Август отбивался.

— Принимай, сынок, обет, коли денег в семье нет!
Август подкидывал.

— Сын растёт в семье бедовый, на него король пиковый!
Август бросил короля крести.

— Ах, каков монах! Ну, коль долго царь на месте — его выкурит туз крести!

В конце остался ход Августа, у него в руке осталась одна карта — крестовая семёрка. Монах дал её в руки чёрту, пристально смотря ему в глаза. Теперь шут поменялся в лице и пристально смотрел на него в ответ, он взялся за его карту когтистой лапой. С мгновение они сидели так, словно эта карта была мостом между ними.

Тут чёрт медленно произнёс:

— И игра началась.

Ещё несколько дней, сидя в одиночестве, Август вспоминал, как после этой фразы шут распался на пепел.

_____

Теперь Август любил уходить из монастыря. Сидя на уступе горы, он смотрел на изрезанное рекой ущелье долины. Огромная масса воздуха стояла между левой и правой горных границ. Здесь он ходил в лес и собирал ягоды и грибы, а также различные травы. Во дворике монастыря он выращивал картофель и лук-порей. Ему бывало хотелось что-то сказать, но он вспоминал, что на его голос ответит лишь эхо.

____

Стояла поздняя осень, и неумолимо приближалась зима, со дня на день должен был выпасть снег. Монах приспособился к жизни в брошенном монастыре, хотя до сих пор не понимал, что здесь на самом деле случилось. День подходил к концу. Август лениво зашагал в обитель, по дороге его посещали разные мысли, но ни одна из них не шла вместе с ним. Смеркалось, и голые кроны деревьев окружили. Тишину разбавлял лишь ровный шаг по шуршащим коричневым листьям. Помнится, как ещё недавно этот лес был залит солнечным отблеском осенней листвы, медленно, словно снег, падавшей на нежную земную подушку. Теперь же сумрак поглощал свет, воздух был виден глазу, он застыл между спящих фигур. Луна вышла из-за нежных облаков, а её свет пронзил синий туман, засиявший холодным дыханием зимы. И медленно пошёл снег.

Сначала частицами, маленькими кристаллами, затем воздушными хлопьями, он ложился на лицо, веки опустились безвольно, было слышно, как пар покидает грудь.

Монах мысленно прошептал:

— Я его слышу, он всё ещё здесь.

Бездна вокруг шатается, гримуары падают с полок. На мгновение всё замирает. Слышно, как вскипает густое вещество вокруг.

«Я слежу за тобой, смертное существо. Знаю, тебя удивляет странность моего царства. Видишь ли… настоящее, прошлое, будущее — всё слилось воедино. Смертным не постичь истинной природы беспорядка. В написанных здесь книгах люди систематизируют, классифицируют и изучают. Ты можешь понять их, но чтобы осознать хоть малую часть всего, тебе не хватит и ста жизней. Поэтому я велю тебе не спешить, ведь в Апокрифе время течёт не снаружи, но внутри тебя. Познай себя, насладись горечью осознания, смейся гордым смехом смелости. Пора остановиться, книга призывает тебя…»
*Вы чувствуете, как символы кипят у вас в голове, от чернил исходит гниющая аура.*

Ледяная пещера

Через свет я прохожу во тьму и через несколько поворотов попадаю в ледяную пещеру. Лучи пробиваются через лёд, отсвечивают переливающимися потоками, блестят белыми каплями, слепят синевой отражений. Морозный выдох эхом разносится по её стенам, из глубины возвращается низкий шёпот. Как она образовалась? Смотря под ноги, я увидел застывшую во льду фигурку. Это был какой-то москит, возможно, он оказался там недавно, но, судя по глубине, а погружён он не менее чем на полметра вниз, его могло смыть водным потоком около года назад. Возможно, я ошибаюсь, всё-таки я не археолог и не геолог, такие вещи их, наверно, не удивляют. Эх, был бы сейчас со мной какой-нибудь учёный, возможно, он бы дал ответ на мой вопрос, но, увы. Пора уходить из этой пещеры, а то мало ли, через год уже меня будут рассматривать под слоем льда.

*Под текстом расположена небольшая надпись. Чернила заметно отличаются от книжных.*

«Кто был этот путешественник? Как это попало в книгу? Хотя, какая теперь разница, здесь больше нечем заняться. Может, попробовать построить дом из этих книг?»

*На бумаге вновь вступают символы.*

Сладкий сон

Поздний вечер в деревне освещался фонарём сгорбившегося старика. Фонарщик остановился возле пекарни. В окне горел свет, густо тянулся аромат свежего хлеба. Он зашёл внутрь.

— Здравствуйте, Алексей Иванович, — улыбчиво обернулся на него конопатый юноша, замешивающий тесто.

— Даст Бог здоров буду, Ганс, не поздно ты сегодня печь собрался?

— Люди просили приготовить вечером, — отвечал Ганс, сминая колобок.

— Так, а если всем ночью захочется, ты и спать не будешь? — с усмешкой спросил Алексей Иванович, ткнув юношу в бок пальцем.

— Вы плохо обо мне думаете, Алексей Иванович, и о «всех» тоже.

— Ишь что сказал, юнец! Да я ещё твоей ба-бу-шке фонарь зажигал! — возмутился старик и на каждом слоге ткнул парня в бок.

— Ну-ну, ну, простите, не хотел вас обидеть, держите вот, только из печи, с грибами. — Ганс почтительно протянул Алексею Ивановичу пирожок.

— Спасибо, пойду-ка я дальше, ещё шесть домов обойти нужно. А Николас так вообще в верхней части деревни живёт! Эй-ей, бедные мои старенькие ножки! — Со вздохом прокряхтел старик и, освещая путь фонарём, побрёл по мощеной улице.

Крайним было строение без окон, вместо крыши – купол телескопа. Здесь жил старый друг Алексея Ивановича — профессор астрономии Альберт Смит.

Алексей Иванович аккуратно заглянул внутрь.

— Ты меня голым хотел застать? — грубо бросил Альберт в старика.

— Каждый думает в меру своей распущенности.

— Заходи уже, раз просунулся. — Альберт разговаривал со стариком, а сам смотрел в телескоп.

— Прости, дружище, не хотел отвлекать тебя от дел, просто убедился, что у тебя всё в порядке.

— Заходи-заходи, всё равно облачно, ни черта не видно! — Альберт упал на стул и уставился в пол.

Старик медленным движением закрыл дверь. Свет фонаря заполнил комнату.

— Альберт, ну разве можно в такой темноте работать?

Профессор задумчиво смотрел в никуда.

— А? Что? Чаю не хочешь? Марсель как раз доставил крайней посылкой. Передали прямиком из Англии, есть у меня там друг-профессор, тот ещё зануда…

— Не откажусь, спасибо. Как успехи в исследованиях?

— Успехи… Ха! На что мне они? Я уже стал, так сказать, «успешным». Теперь жду только удачи. — Профессор усмехнулся, сделал паузу. — Чёртовы удавы! Чтоб вы все сгинули в своей затхлой закостенелости!

— Ну всё, хватит тебе, не нервничай, чувствую, чаем тут не обойтись. — Алексей Иванович хитро улыбнулся, Альберт резко посмотрел ему в глаза.

— Ты всегда знаешь, как поднять мне настроение, старый чёрт!

— Только по одному, мне ещё к Николасу подниматься.

Часы били 12.

— Вот всегда так! Альби, я ещё завтра зайду, не скучай тут без меня, я побежал.

— Побежал, побежал… — бурчал под нос Альберт. — Ковыляй быстрее, старый ты дилижанс!

— Имей уважение к старшим, сопляк! — Посмеялся Алексей Иванович, спокойно закрывая за собой дверь.

Николас жил выше уровня деревни. Во всём он напоминал старого колдуна, потому дети прозвали его лешим. С ним жил мальчик Микаэль, его он встретил в Индии. Николас шёл по мосту с фотоаппаратом, когда Микаэль приказал ребятам отвлечь его. Окружив Николаса, они стали клянчить деньги, тогда Микаэль рванул из-под ребят к фотоаппарату, но Николас ударил мальчика по лицу тыльной стороной ладони, и тот свалился на горячий асфальт западного Нью-Дели.

Алексей Иванович тяжело переставлял ноги с одной ступени на другую. Темень освещалась светом его качающегося фонаря, сквозь перистые облака пробивался месяц. Горная тишина разбавлялась кряхтением старика и скрипом. Начался дождь. Капли стали стучать по сгорбленной спине.

— Наказал меня Бог за пьянство, ну нет, я уж дойду.

Прикрывая фитиль, старик зажёг фонарь на доме Николаса и постучался в дверь. Ему открыл Микаэль.

— Дедушка Алексей Иванович, заходи. — Мальчик принял фонарь у старика и помог снять мокрый до нитки плащ.

— Спасибо, Мишка, не переживай, не заболею, я смерти не боюсь. Но, всё-таки, постели мне на полу у камина, сегодня я ночую у вас.

— Опять задержались у профессора Альберта? — Ухмыльнувшись, спросил Николас. Он сидел в центре комнаты, у очага.

— Аха-кха-кхм! А что делать? Не бросать же мне его на съедение волкам. — Алексей Иванович передвинул стул к камину, рядом сидел Микаэль и разбирал часы с кукушкой.

Николас взял тлеющее полено из очага и сунул его в чан, по комнате разлетелось шипение.

— Уху варишь, Коля? Это верно, в наших реках лучшая рыба, вода самая чистая, оттого и уха вкуснее. А водочки не будет к мишленовскому блюду? — хитро улыбнулся Алексей Иванович.

— Не жалеете вы себя, Алексей Иванович, хоть бы меня пожалели. — Николас пошёл к себе в комнату и достал из книги бутылку водки. — Микаэль! Принеси, пожалуйста, две рюмки.

— Да уж, мой отец так вежливо не просил… Знаешь, Коля, хоть ты и финн, а русского в тебе побольше, чем в некоторых русских. — Старик переставил стул к небольшому обеденному столу рядом с котелком, Николас зачерпнул из чана и наполнил тарелки, затем откупорил бутылку и налил себе и Алексею Ивановичу.

— Видит Бог, Коля, не пьянки ради, а здоровья для! Будь здоров, Коля, будь здоров, Миша!

——————

Утром Николас отправился на охоту. Альпийские луга сменились высокими соснами, стоявшими на склонах и уступах. На лес опустился туман, редко падала с сосновых лап роса. Вдруг эхом доносится стук от упавшего камня. Впереди отвесная скала, на ней детёныш муфлона неуклюже карабкается за взрослой особью. Николас ложится и прицеливается, дыхание замирает, кончик пальца едва касается спускового крючка, мгновение. Внезапно муфлон поворачивает голову и, кажется, смотрит ровно на охотника, непоколебимо. Николас чувствует вибрацию от рычания, муфлон смотрит на хищника, но не на охотника. Николас медленно переворачивается на спину вместе с винтовкой, между деревьев стоит пума. Её глаза стеклянны, в них что-то древнее, глубокое. Николас вздрагивает. Выстрел. Пума отпрыгивает назад и убегает, слышен рёв, звук выстрела рассеивается по ущелью, через несколько секунд глухой хлопок о землю, пума упала и покатилась вниз по склону.

Ночь. Алексей Иванович уже зажёг все фонари, сидел дома в своём кресле и читал книгу, стук в дверь его не удивил. На пороге стоял Николас, вид у него был потерянный. Он молча прошёл к стулу, переставил его напротив старика и, согнувшись, сел.

— На охоте был?

Николас промычал.

— Отпустило?

Николас отрицательно покачал головой. Старик снял очки и отложил книгу.

— Как… Ты же не…

— В этот раз всё было не так, — прервал его Николас. — Я убил пуму. Наверное, рядом были котята, я этого не заметил, она застала меня врасплох, мне пришлось… — он замолчал.

— Я уж думал, случилось непоправимое… — выдохнул старик. — Как ни крути, Коля, от себя не убежишь.

— А вы от кого убежали?

— От людей пустых. Которые как ведро: пни их — только звон металлический. Ты прав, в этот раз всё по-другому, теперь ты — добыча, а не хищник.

— Я боюсь… совершить ошибку…

— Кто боится, тот стоит на месте. Идти нужно, зная, что можешь ошибиться. Только мертвые недвижимы.

— Спасибо вам, Алексей Иванович. — Николас направился к выходу.

— Давай, Коля, держи себя в руках, будь мужчиной! — Алексей Иванович с теплотой в сердце погрозил Николасу кулаком. Тот улыбнулся и закрыл дверь.

——————

Микаэль только проснулся и потирал глаза, Николас уже был одет.

— Куда ты так рано? — удивился Микаэль.

— Сегодня идём к озеру. Хорошая погода, нужно прогуляться. Можешь взять с собой снасти, половишь рыбу…

—… и раков! — радостно вскрикнул Микаэль.

Лёгкие облачка медленно тянулись, а ветер приносил из-за гор едва уловимый запах морской соли. В низине открылся луг, горные ручьи стекали в озеро. Микаэль шумел водой, весело выбрасывая брызги руками. Николас нежился в теплоте.

Микаэль принялся рыбачить. При очередном броске он заметил прямоугольный камень на другом берегу озера.

— Я отойду ненадолго, недалеко.

Николас одобрительно промычал, сияя безмятежной улыбкой.

Микаэль медленно подошёл к загадочному камню, это был саркофаг. Внезапно плита сдвинулась, и из неё показался мальчик.

— Зачем ты меня разбудил? — сиплым голосом возмутился незнакомец.

Микаэль молчал.

— Как тебя зовут?

— Я… Ми-ми-каэль.

— Прости, что напугал тебя, я Юй-у-дзин.

Микаэль лишь глупо смотрел на незнакомца, когда сзади подошёл Николас.

— Здравствуй, меня зовут Николас, а это мой друг Микаэль.

— Скажите, давно ли тут озеро? – оглядывался Юй-у-Дзин.

— Я живу в этих краях пятнадцать лет, — сказал Николас, — и озеро было тут всегда.

— Не удивительно, ведь я нашёл этот склеп в горных ледниках. — Юй-у-дзин принял задумчивый вид и начал ходить вокруг саркофага кругами.

— Что значит «Юй-у-дзин»? — спросил Николас.

— Это значит «дождь, ищущий спокойствия». И я нашёл его, но твой мальчишка меня разбудил. — Юй-у-дзин заинтересовался талисманом Николаса, сделанным из заячьих лап, затем улыбчиво посмотрел ему в глаза:

— Так и вы спите, друзья. Ха! Долго я был в могиле, а так ничего и не поменялось… А хорошо было в камне… ложишься на бочок и замираешь, ничего не чувствуя…

Николас подошёл поближе и лёг внутрь. Плита задвинулась. Микаэль кинулся к ней, пытаясь сдвинуть.

— Бесполезно, — равнодушно сказал Юй-у-дзин.

Микаэль плакал и беспомощно стирал кожу о камень. Юй-у-дзин тяжело вздохнул.

— Лучше порадуйся за своего друга, пусть отдыхает. Для некоторых сон — лучшее лекарство.

«Не думаю, что Хермеус Мора хочет, чтобы я что-то понял. Всё больше убеждаюсь в том, что ему просто нравятся такие игры без правил и конца. Чем больше я знаю, тем меньше я знаю… и всё в таком духе. Ничего и не остаётся, кроме как ему потакать. Во всяком случае, это лучше, чем просто бродить здесь без цели.»

Ворон

Ворон приземлился на асфальт с орехом в клюве и аккуратно положил его ближе к краю дороги. Отлетев недалеко, он сел на ветку и принялся наблюдать. Машин не было, одиноко шёл человек, медленно приближаясь к ореху. Ворон застыл, повернув клюв чуть в сторону. Мужчина заметил происходившее издалека и знал, что здесь, в самой дальней, заброшенной части города, редко проезжают машины. Он оттолкнул орех на обочину и пошёл дальше. Через десяток метров он остановился и подумал о том, что мог бы и разбить орех, он обернулся, но в этот же момент птица схватила его и улетела прочь.

С высоты полёта город казался совсем понятным. В высоте воздух был легче, ворон игриво кружил, роняя орех и тут же настигая его в бреющем полёте. Наконец он долетел до одного из жилых районов, проделал свой трюк и стремглав унёс ядро в ближайший парк. Пахло ранней весной, прохладной свежестью, цветением. Ворон с ностальгией вспоминал тёплый осенний запах сушёного яблока, листвы, мягкое солнце, теперь так ярко направляющее свои горячие лучи. Ворон сидел на ветви высокой сосны, плотно окутавшей его своим маслянистым хвойным шлейфом. Снизу послышался быстрый приближающийся скрежет: кошка вмиг забралась на ветвь, и ворон тут же порхнул на пять ярусов выше. Кошка наступала, и в конце концов ворон сидел на качающейся верхушке сосны. Облизывающийся хищный взгляд кошки сверлил ворона, но тут он словно замертво упал вниз, пролетая мимо ветвей, в последний момент поймав ветер и приземлившись на плитку. Кошка посмотрела вниз и с ужасом вцепилась в ветвь, теперь ворон смотрел на неё снизу вверх. С верхушки доносился скрипящий крик, некоторые прохожие стали останавливаться и переговариваться, один стал куда-то звонить. Девушка, шедшая мимо с едой в руках, резко остановилась и посмотрела наверх. Молодой человек сзади засмотрелся в телефон и ощутимо задел её, на пол упала часть обеда. Ворон схватил первое, что подвернулось, и с шумом упорхнул между испугавшихся людей.

Ворон сидел на проводе и оживлённо крутил головой. Напротив низеньких старых домов громоздились новые многоквартирные дома. В одной из квартир сквозь раскрытый балкон раздавалось странное щебетание, похожее на человеческую речь. Ворон перелетел на кирпичную кладку балкона. Белая прозрачная занавеска распахивалась на ветру, через неё было видно высокую блестящую клетку. Большой белый какаду весело кричал и свистел, размахивая крыльями. Ворон проскакал внутрь и сел на спинку стула, попугай теперь уже молчаливо осматривал нового знакомого.

— Геее-на… — отрывисто произнёс какаду. — И-ди… сююю-да!

— Иииду, маам! — послышался юношеский голос из соседней комнаты.

Ворон оживлённо закаркал, попугай принялся прыгать и кричать:

— М… маладееец!!! М… маладец!!! Ссс… ссука!!! М… маладец!!!

Ворон громко каркал в ответ. Послышались быстрые шаги, и дверь резко открылась, пустив в комнату сквозняк. Парень замер. А ворон, под шумный голос своего тропического товарища, улетел прочь.

*В книгу вложен рваный лист, явно отличающийся своей новизной от остальных.*

«…и если бы кто раньше мне сказал, как избрать правильный путь или хотя бы указал на источник такого знания, то я бы не метался по всему свету, словно ветер в парусе, гоня его то туда, то сюда. Ведь зная курс, можно, несомненно, использовать и течение, и ветер в свою пользу, но ежели корабль плывёт без экипажа на всех парусах, его непременно ждёт гибель, будь то остров или шторм. А как бы я разочаровался, когда этот „кто-то“ объяснил бы мне несносность броуновского движения, в котором мы живём. Рассказал бы мне о неистощимом колодце смыслов, плюрализме мнений и частности человеческого опыта. Поведал бы о блуднице-истине и её неоднозначности, о том, что каждый человек сам себе истина и судья.

Да, собственно, к чему мне это? Хотя бы каждый младенец осознавал эти мысли во всей своей полноте с рождения, ему бы всё равно не хватило целой жизни, чтобы выйти за пределы этого представления о мире. Глубокое заблуждение спасает от тяжести сомнений. К чему жить этим грузом, если с меньшими усилиями можно добиться большего счастья?

Если всё так неоднозначно и сложно, тогда стоит остановиться и насладиться процессом познания. Пусть бесплодным, по большому счёту, пусть без точки назначения, но всё-таки почувствовать хоть какое-то проявление жизни в себе. Пусть я не узнаю всего, ведь никогда не получится всё успеть, но если так, то я предпочту вовсе не торопиться».

«Я наблюдаю за тобой. Тебе не скрыться от цепкого взора Хермеуса Моры. Вижу, здесь тебе скучно — пусть так. Но ты верно служишь мне, и я дарю тебе слово. Отныне твои жалкие предшественники и последователи будут звучать. Пусть тебя не пугают эти голоса: они ведь тоже попали сюда не по своей воле. Возрадуйся же хаосу слова, даруемого тебе свыше!»

Косарь

На небе ни облачка. Летней ночью горели звезды. В поле ветерок приносил свежесть, захватывая с собой запах стоявших рядом стогов. Сверчки мерно задавали такт, убаюкивая. Мягкая подложка из скошенного сена давала теплоту земли, сухость и уют. В посадках стояли тополя, качаясь и скрипя ветвями. Косарю не спится, издалека к нему шагает мужская фигура, шуршат о стерню сапоги. Косарь облокотился на землю и ждал гостя.

— Кому не спится тёмной ночью? — с улыбкой обратился косарь к мужчине.

— Ага, пожил бы с моей, сам бы спился.

— Да я не про то! — косарь искренне смеялся. — Я про сон говорю.

— А я не про сон, — угрюмо отвечал мужик.

— Воот, а я тебе сейчас про сон расскажу свой, хочешь?

— Давай, мож хоть так усну.

И косарь начал рассказывать:

— Весь день сегодня косил, а вечером заснул как убитый и сон вижу. Машу я косой, резко так, ловко, как в начале дня. В одной рубашке, иду вперёд и только под ноги смотрю. Потом замечаю, туман вокруг стелется, гуще и гуще, а я всё иду и иду, кошу и кошу, словно и не думаю ни о чём. Вдруг остановился, глаза закрыл, и снова туман, не пойму только где: как бы в голове у меня, но и наяву! Только смотрю потом, а остановился, замер, как проснулся, только во сне! Оборачиваюсь, а передо мной поле скошено. Тут-то я и застыл: страшно, туман-то рассеялся, и темно стало, звёзд нет, луны нет, только поле вижу скошено. Чувствую, сердце бьётся, пот капает со лба, словно не дышу, тишина. От страха глаза закрыл и слышу… прямо над головой моей рычит кто-то. И проснулся. Ну, вот что это было, а? Ответь мне.

— Думаю, дурак ты, Ваня. Лучше бы ты так за девчатами суетился, как выдумывать всякое, — мужик встал с земли и зашагал в сторону деревни.

— Тьфу ты! Вот так вам и рассказывай, — косарь отвернулся и лёг спать.

Лётчица

В палатах наступила весна. Пациенты в это время года особенно оживляются и чаще идут на поправку. У окна бабушка восьмидесяти лет, высокий подоконник заслонял ей вид на внутренний двор, она полулежа наблюдала небо. Дряблые ручки сжимали кроссворд, чистое белое постельное закрывало её по пояс. Врач спросил самочувствие, Ольга Михайловна не заметила. Он пододвинул стул и сел рядом, она всё ещё не обращала на него никакого внимания. Тогда Вячеслав Алексеевич, натянув очки, стал щёлкать пальцами ей перед лицом.

— Я дура по-твоему, что ли? — презрительно, но спокойно оглянулась бабушка.

— Ольга Михайловна, ну я ведь тоже не бессмертный, мне ещё других пациентов смотреть, а вы цирк устраиваете, — Вячеслав Алексеевич взял её руку и отложил кроссворд на подоконник, чтобы надеть рукав тонометра.

Она только отвернулась и продолжила смотреть в окно.

— А знаешь, я когда-то…

— Не говорите, — перебил её врач, — сейчас давление измерим и всё расскажете.

Вячеслав Алексеевич спускал воздух из манжеты, тихо прошептав что-то про себя, затем снял рукав и также отложил на подоконник.

— 90/60, больно низко для вас. Как себя чувствуете?

— Как я могу себя чувствовать? Мне 81 год. Плохо мне.

По коридору мимо палаты медленно полз дедушка с рамкой, Вячеслав Алексеевич обернулся через плечо.

— Куда собрались?

Старик повернулся, словно не слышал, откуда исходит звук. Врач повторил вопрос.

— На гальюн! — внезапно громко ответил старик, заметив врача.

— Туалет сейчас не работает, ещё часик потерпите, чинят, а пока в судно сходите, — Вячеслав Алексеевич говорил так, чтобы старик точно услышал.

— А если судно не работает? — заулыбался дед, ожидая реакции публики из женской палаты.

Внутри завёлся смех, женщины хохотали, некоторые сквозь кашель. Ольга Михайловна не обращала внимания. Юморист также медленно развернулся и потихоньку исчез из виду.

— Ну, — говорил Вячеслав Алексеевич не без улыбки, — полная больница остряков, а вы лежите как мумия.

Врач подозвал медсестру, дал ей указания по лекарствам и капельнице, затем попрощался с больными в палате и вышел, медсестра поправила капельницу возле одной из коек и, оглядывая помещение, упорхнула вслед за Вячеславом Алексеевичем.

Ольга Михайловна всё так же недвижимо смотрела в окно. Она невольно улыбнулась и, едва слышно, сказала в пустоту:

— А я ведь тоже когда-то летала.

Ночной снег

Ночью пошёл снег. Медленный для дождя, но довольно быстрый для безветренной зимней ночи. Ровные слои были везде: трубы, заборы, фонари, тускло пробивающие светом густоту потока. И более всего — на деревьях. На плотном небесном полотне тонкие линии ветвей соседствовали с тёмными пятнами белых заснеженных, совсем тоненьких веточек. Фоном для этого хора безмолвных музыкантов стал цвет глубокой зелени морской пучины, сквозь который просвечивали одинокие фонари. Всё словно сливается в один тяжёлый сгусток снежного покрова, но в то же время виден плавный контраст тёмных оттенков белого. Застывшие фигуры деревьев, самые мелкие детали; казалось бы, их может покачнуть даже взгляд, но и этого не происходит, лишь только лёгкость тонких струй снега создаёт потустороннее движение сверху вниз, проявляя поверх пейзажа тонкую рябь. И всё это происходит вечность, пока глаза сами не начинают придумывать лишние движения.

Ива

Несколько прошедших дней были пасмурны. Ветер чуть продул горло, и теперь погода была больше внутренним состоянием, чем явлением природы. Пограничье между днём и ночью, болезненная дремота и горячность тела. В ожидании хорошего время тянется медленнее, и день проходит мимо. От дальней избы доносился отчаянный женский крик, молодой голос разрывался, воля внутри него до мурашек пробирала окрестности.

В это время никто не спал, все ждали конца, старейшины предсказали смерть. Погода им вторила: поднялся ветер, холод задувал щели избы, облака закрыли луну, снаружи была полная тьма, только на деревянном столе горела лучина. Мальчик, тихо поднявшись со скамейки, чтобы не разбудить только что заснувшего брата, подполз к столу на четвереньках. В его детских глазах отражалось маленькое пламя, он тихонько дышал, чтобы его не сдуть. Колебание света слегка осветило сгорбившуюся фигуру, сидящую боком; дедушка задумчиво смотрел в пол, опершись на клюку. Пламя подходило к концу, старик медленно, точно чувствуя время, принял пламя на новую лучину и вставил её на место старой. За фигурой послышался скрежет дерева: другой мальчик, уже постарше, сидя на маленьком пеньке, стачивал с чурки новые лучины большим отцовским топором. Засмотревшись на огонь, маленький мальчик начал понемногу засыпать, тут он со стуком клюнул о стол, старик спокойно обернулся на него, из-за деда выглянул старший брат и погрозил топором. Малыш съёжился, закрыл лицо руками и сполз под стол, так же тихо подполз на четвереньках обратно к лавке и едва слышно лёг, повернувшись лицом к стене. Крики прекратились, на минуту наступила тишина. Затем раздался резкий детский крик, старший брат отложил топор и вопросительно посмотрел на деда, старик ответил ему мягкой улыбкой, ребёнок неуверенно поднял уголки рта, дед беззвучно отвернулся и сдул огонёк.

Солнце только показало лучи, как со всего поселения сходились люди, чтобы посмотреть на новорождённого. Младший брат пробивался сквозь ветхие одежды соплеменников и наконец приблизился к месту, где мать держала на руках дитя, завёрнутое в простую, но новую ткань, текстура которой, по-видимому, чесалась, потому малыш бесконечно ворочался и кричал. Мать не отрывала от него глаз, то поправляя складки, то вытирая рукавом рубашки маленький красный ротик. В конце концов все разошлись, по дороге мальчик заметил своего деда, который о чём-то разговаривал со старейшинами под большой раскидистой ивой. Послышался быстрый топот, стая детей подбежала к мальчику, накинув на него верёвку, они потащили свою добычу с собой, весело смеясь. Мальчик запомнил нахмуренные брови деда, сморщенное задумчивое лицо и печальные беспокойные глаза.

Возле леса лежало пять небольших полей, коричневая земля прорастала зелёной рябью. Тоненькие росточки тянулись к тёплым лучам весеннего солнца. Старший брат ходил вслед за отцом по одному из полей и сонно осматривал землю, теребя в руках веточку ивы. Отец говорил монотонным глубоким басом, его слова сливались в один густой гул. Брат прыгал взглядом, не успевая за пальцем отца. Краем глаза он увидел движение в лесу, отвлёкшись, он вглядывался в серые чащи, чтобы ещё раз поймать это шевеление, но только ветви раскачивались над землёй, в глубине теснились корявые стволы деревьев. Отец уже ушёл, когда мальчик заметил серое пятно. Волк быстро подбежал на границу леса и остановился. Они смотрели друг на друга, зверь не двигался, мальчик тоже. Только старший брат дёрнул краем рта, как волк скрылся, мальчик молча вглядывался, но уже ничего не мог заметить. Не от страха, но от волнения старший брат заложил в рот ивовую веточку и принялся жевать. Он постепенно, лицом к лесу, отдалялся от него, в надежде ещё раз заметить зверя, но в конце концов отвернулся и быстро побежал к селению.

Люди занимались привычными делами: выделывали шкуры, плели верёвки и простую обувь из липовой коры. Старший брат проходил мимо раскидистой старой ивы, под которой сидели четыре старейшины, они жестом подозвали его. Самый маленький и горбатый старик спросил старшего брата, может ли тот прожить без еды. Мальчик не понял вопрос и потому ответил положительно. Старейшины переглянулись, обречённо посмотрев на старшего брата, затем, по примеру старейшего, встали и почти синхронно повернулись к иве. Старейший говорил негромко, но все люди, которые были заняты на улице, замерли и стали слушать слова старика:

— Будет ли хлеба, ива, для всех сынов твоих?

Подул ветер, и ива качнулась влево.

— Можешь ли ты, мудрая ива, принять нового сына под свои ветви?

Ива вновь наклонилась влево под сильным порывом. Старейшины обернулись к народу, и стал говорить самый молодой из них, черноволосый и рослый:

— Мудрая ива заботится о своих сынах. Нужно отдать нового сына, иначе ему нечего будет есть, и он умрёт. Мы продадим его первым торговцам, которые придут к нам.

Люди разошлись и вновь занялись своими делами. Старейшины сели на прежнее место. Во время этого предсказания младший брат стоял по другую сторону ивы и видел, как ива качнулась вправо. Он лишь знал, что когда дерево наклоняется в сторону его дома, это значит хорошо, и наоборот. Младший брат подбежал к старейшинам, нервно перетирая свои грязные ручки, и, подскакивая на носках, стал заикаться. Старейший показал ему пальцем перед собой, мальчик послушно сел на коленки. Старик, улыбаясь, стал хлопать ладонью ему по макушке, младший брат смиренно опустил глаза.

— Ты будешь жить, не грусти, ты будешь жить, — тихо прохрипел ему старейшина.

*На дрожащий пол падает книга, вы поднимаете её и мельком видите «Андре Моруа, открытое письмо…». Со скукой быстро перелистываете страницы. Останавливаетесь на главе «Досуг».*

*В поиске информации вы натыкаетесь на раздел, занесённый в самый конец книги.*

«Об Апокрифе. Написано Анкареоном Медивасским»

Находясь здесь, мне ничего не остаётся, как изучать. Большинство книг состоит из различных текстов разных временных периодов и бесконечного количества авторов. Содержание возможно любое. Хермеус Мора заботливо копил всё, что можно было прочесть. Я уже смирился с хаотичностью этого места, многие учёные мечтают попасть в нечто подобное. Но, по большому счёту, оно ничего не стоит, это лишь памятник обезумевшему собирательству.

Так я считал до сих пор. Пожалуй, главная интересность Апокрифа состоит в том, что Мора любит держать здесь разнообразного рода гостей, как я понял, по одной жизни на приём. То есть в Апокрифе может находиться только один человек, но всю жизнь. Все другие читатели чёрных книг не могут сюда попасть, пока не умрёт текущий обитатель библиотеки. Так получилось, что лишь единицы начинают заниматься изучением Апокрифа так, как это завещал Хермеус Мора. Они оставили после себя бессмертные артефакты познания. Ниже приведу отрывок одного из таких. Он написан неким Септимием Сегонием, который утверждает, что после смерти его душой завладел Хермеус Мора, что идёт вразрез с тем, что в Апокриф попадают только живые; возможно, он что-то вроде здешнего духа, но это лишь предположение, по крайней мере, никаких следов его присутствия, кроме этих записей, я не обнаружил.

«Хермеус Мора и Апокриф

Он вовсе не бог. По словам самого „принца библиотеки“, или „же хранителя запретного знания“, или „садовода людей“, или „князя судьбы“, боги создают миры, они смеются над нами, людьми, создающими мифы, но не миры. Сам Гермеус Хормеус лишь архиватор бесконечной войны между смеющимся солнцем и плачущей землёй. Двемеры — его гордость, они создавали, изобретали и воплощали в жизнь — есть самое сладкое из вин для принца. Я благодарен ему за то, что могу теперь изучать их вне времени, что он хранит память о них в этих книгах.

Время для Хермеуса Моры представляет собой валюту, которой он измеряет людей. Он любит наблюдать за „поселенцем“ Апокрифа, пока тот пытается разобраться, как из него выбраться. Мне удалось из немногочисленных источников узнать, что Мора на заре Апокрифа рассказывал своим пленникам об игре. Она состояла как раз в том, чтобы покинуть библиотеку как можно быстрее. Но, помимо того, что он тогда объяснял, что „поселенец“ находится в своего рода игре, так ещё и уточнял, что время в Апокрифе течёт точно так же, как и в мире. То есть, пока „поселенец“ живёт здесь, время в его родном мире не останавливается, в связи с чем есть риск так и остаться в Апокрифе навсегда. Как выбраться отсюда — загадка, с которой предстоит столкнуться каждому „поселенцу“.

Достоверных источников я привести здесь не могу, но утверждаю на основе безотносительной души Моры, которая ни к чему не относится серьёзно, но при этом, видимо, может испытывать радость от самой игры, что освободить „поселенца“ может только сам Садовод Людей. Того, кого он сочтёт игроком. Кто будет играть в его игру по правилам, но при этом начнёт создание своей собственной. Своего мира, если так, как его создавали двемеры. Разрушение для него — бесполезная трата драгоценного времени, тогда как творение — акт, дарующий право стать игроком».

Это единственный отрывок, который я смог перевести, поскольку всё остальное написано на непонятной тарабарщине и похоже создано уже после вышеуказанной части книги «Хермеус Мора и Апокриф». Не знаю, прав он был или нет, я буду изучать вопрос самостоятельно. Так я больше смогу понять. Как говорится, чтобы понять, как что-то сделать, нужно учиться делать это самому.

Карусель

Пустой чёрный. Каждый раз, всё снова и снова, лист за листом, буква за буквой, слово за словом, и так далее до бесконечности. Стрелка часов крутится как карусель, каждый день так, как будто в парке аттракционов, только без горок, сладкой ваты и смеха. Только детские крики и клоуны, а ну и карусель само собой, так по кругу. Не может быть ещё хуже, чем сейчас, когда только ждёшь, как постучат в дверь. Но не так, как приходят гости или добрый сосед заходит узнать, как дела, а громким выбивным стуком, словно ногой. Тах-тах-тах! Быстро и хлёстко, словно автомат очередью прямо тебе в башню. Нет, так не может продолжаться… Но продолжается! Где здесь выход?! Так я же знаю, где, но ищу другой, «безопасный», согласный с совестью. Если бы Бог существовал, то я бы точно молился, чтобы он забрал меня уже из этого ада. Ну хотя бы в чистилище. Только надежда — мой компас земной, только она одна может меня приласкать и утешить, защитить от реальности и жестокости.

Всё не легчает, хочется выдохнуть, просто дышать спокойно, ровно, сбросить свою голову, как груз с плеч. Да нельзя, не по-мужски. О, сэндвич с говядиной и вялеными помидорами. А ещё и тёплое молоко с карамелью. Теперь порядок.

*Записи на полях страниц*

Обитатель Апокрифа. Один из

Удивительно, ведь я не знал, что в Апокрифе может быть так спокойно. Уже не имеет значения время, а если оно не имеет значения, то и что угодно будет не важно. Не важно и то, насколько я понимаю всё вокруг, этого никогда не будет хватать, чтобы сравниться с Хермеусом Морой. Ведь как бы тонко я ни плёл свои нити, — он всё равно будет на них танцевать. Он будет смеяться, а когда буду смеяться я? Может, когда удивлюсь? Но что удивит, если весной идёт снег? Если даже деревья этому не удивляются? Вся вишня усеяна белыми цветками, белыми на белом.

Тогда я хотел успокоиться, но не представлял, что это возможно, и теперь, когда я спокоен, я хочу смеяться, и также сомневаюсь в том, что смогу. Где я встречу смеющегося? Ни в одном тексте Апокрифа нет этого человека, в тех исключительных — есть его образ, есть чувство, ощущение, но не он сам. Его можно почувствовать в запахе, в ветре, увидеть на мгновение его очертания в изгибах гор или лёгкости хищника, но никак не быть им самим. Может, в гнущихся стволах сосен на морском берегу? Или в ползучих ветвях сливы на обрыве? Возможно, в простой шелестящей осине? Где-то точно есть, даже сам с себя смеюсь.

Конец книги I «Острое перо»