Книга II "Филамент и филигрань" (Глава 2)

«Что-то происходит. Варю головное варево, но до конца не перевариваю. Что-то копится, как сдавленный крик или плач. Но что-то настолько глубокое, что я никак не могу это копнуть. То ли это желание, то ли потребность в чем-то, но я не могу это осознать. Неуловимое чувство, которое сдавливает гортань, но не физически, а сильнее. Если была бы у души плоть (если бы была душа), то ее точно бы сейчас сдавливала чья-то рука. Как закупоренная бутылка, внутри которой вязкая плотная земля, внутри этой земли находится тяжелое нечто, что тянет за собой все. Словно масса черной дыры, что стягивает объекты внутрь себя. По чему может быть такая тоска? Все же я определяю ее желанием или скорее жаждой, похожей на физическую. Желание напиться вдоволь легкостью, воздухом, уютом и уверенностью. Все это можно поместить в движение, бесконечное движение в направлении. Тогда как определить это направление, если жажда выражается в самой потребности идти? Есть ли смысл тогда искать направление, а уж тем более точку назначения?

Сейчас — нет. Мне хочется идти высокими горами с зелеными лугами и синими реками, чтобы белые шапки снегов через сотни километров доносили до меня морозную свежесть. Чтобы дождь был таким чистым, что смывал всю грязь, чтобы можно было поставить ладони ему навстречу и, набрав воды, наконец напиться, напитаться, увлажниться. Чтобы, как растение, впитать в себя воду и наконец заиграть оживлением, насыщенностью цвета зелени, тянуться вверх — к солнцу. Если у меня на самом деле есть такое движение, то я буду тянуть внутри себя жажду, лишь только в надежде, что в конце найду дождь. В прагматичности, реализме, плюрализме, научной объяснимости — надежда остается сильнейшим островком глупости, способным противостоять холодности ума. Моя глупость в надежде. Надежда осмысливает бессмысленное, потому что сама неразумна. Осознанная глупость здесь — это крик ума, уставшего от переизбытка информации. Все полегчало, на время.»

Приветствую тебя, ищущий. Я рад видеть тебя там, где ты сейчас находишься. Путь, судьба, провидение — всё это теперь в прошлом. Отныне только твой разум определяет реальность. Увы, но мне нечем тебя наградить; ты вправе награждать себя сам. Я наблюдаю за тобой, надеюсь, и ты теперь за собой наблюдаешь…

Облака

Облака всегда будут пропитаны чувством безумной любви. Они целостны, закончены, недвижимы. Их наполняет предел возможностей. Как человек увидел первый дирижабль, или сейчас, когда видим самолет над своей головой. Огромная масса движется в воздухе, зависает где-то там. Это создает ощущение чуда, миража, того, что невозможно. Чем можно удивить? Ничем, если не удивляться. Пусть мы знаем, как происходят те физические процессы, что заставляют воздушные массы скапливаться в водяной пар, поддерживаемый восходящим потоком воздуха, или как крылья самолета способны создавать подъемную силу, двигая его в пространстве, но глаза видят чудо, вдохновение на полет. Эти горизонты осязаемы, стоит только протянуть руку туда, где нет предела человеческой воле.

Облака в этот день были именно такими, и в ночном небе они казались еще более далекими. Лежа на траве, он смотрел ввысь. Яркие звезды пробивались сквозь темные, освещаемые полной луной, божественные громады воздуха. Никогда до этого, и никогда после, он не видел таких звезд, облаков и луны. Это были тайны на небе, танцующие под музыку весеннего ветра. Здесь были только он и они, необъяснимые спутники земли, боги и призраки, демоны красоты. Мог ли он что-либо объяснить — нет. Но он также лежал на холодной земле и видел необъятное нечто, что всё становилось абсолютно неважно, только он и они. Пастух глубоко дышал этим воздухом, пропитанным новизной, рождением, способным заставить сердце бить также, как перед боем, как перед лицом самой красивой женщины на земле, словом, перед лицом смерти. Он в безмятежности ожидал тяжелого времени, не зная, что оно уже наступило.

Пастух проснулся в середине ночи, темные тучи заволокли свод, что свет не проникал вовсе. Черное, тяжелое пространство поля оставило его на середине, в пустоте. Небо просвечивало глубоким синим цветом, единственно выделявшимся из темноты вокруг. Пастух смотрел на него с трепетом загнанной в угол овцы, вокруг простор поля, но от этого синего пятна не спрятаться нигде.
Деревья прогибались под порывом ветра, шуршали травы, рядом внезапно с хлопками вспорхнул фазан, пастух стоял посредине ночи и не мог пошевелиться от ужаса. Привыкнув глазами к темноте, он увидел небольшой стог сена, медленно пошел к нему, оглядываясь вокруг. Он закапывался глубоко внутрь, сворачивался в калачик, бесконечно ворочаясь, как щенок, не находя себе места. Ему казалось, что все вокруг его ищет, что там, снаружи, — бродят не волки, но духи с волчьей жаждой по нему. Пастух заснул, то ли от страха, то ли от уюта теплого сена, но так крепко, что не заметил, как уже стало горячо от высокого солнца.

Утром, покинув укрытие, он понял, что его отара исчезла. Жаркий воздух, поднимающийся от пыльной полевой земли, двинул пастуха с места. Впереди ему показалась дорога, такая же пыльная от своей проходимости. Желтое, мятое полотно этой земли уходило вдаль, разделяя собой поля словно граница. Он размышлял над тем, куда ему направиться, налево или направо? Со стороны разницы не было, всюду только поля и одинаково лежала дорога, пастух сел на обочине, задумавшись. Глаза направлены в песок, который под легким дуновением поднимался в воздух и заставлял с раздражением моргать от сухости. Так можно просидеть не один час, прежде чем замучает голод или жажда, но пастуха привлек далекий стук тяжелых копыт о стоптанную плоскость земли. Всадник остановился и пристально стал смотреть на пастуха. Он обратил внимание на палку, которую пастух держал в руке, на бедное одеяние крестьянина, на заросшую волосом смуглую голову пастуха, но где стадо? Пастух не ответил на этот вопрос, лишь с ненавистью, сквозь слезы посмотрел на всадника и опустил голову.

Да уж, тебе явно нечего терять. — Всадник достал из седельной сумки кусок вяленой баранины и бросил его ровно на колени пастуху. Тот не шелохнулся и через несколько минут, только облако пыли напоминало о мимолетной встрече.

Пастух взял кусок мяса в руки и стал разглядывать его на свету, оно просвечивало жилы, жир, мышцы. Неизвестное до этого чувство охватило пастуха, восторг от открытия, ужас от осознания, жажда понять, исследовать. Он стал разбирать на части этот кусок и аккуратно выложил белый жир, желтоватые сухожилия и красное мясо по разным сторонам на подоле своей рубахи. Пастух пересчитывал количество ячеек в мясе, внимательно рассматривал каждую отдельную часть, максимально приближаясь красным от пыли глазом к мясу. Затем он стал разделять волокна, и, положив их около рваного края рубашки, заметил сходство с нитями. Он связал мысль о том, что и его одежда и мясо соткано из маленьких кусочков, закрепляемых друг с другом. Вновь он почувствовал легкость и полет, в груди запирало дыхание, в глазах стояли слезы от пыли. Пастух судорожно стал расщеплять траву, веточки, кору, куски земли, разбивал камни, везде пытаясь найти ниточки, из которых, как он теперь думал, все связано. В таком состоянии его застал проходящий мимо крестьянин, несший на горбу большущую вязанку хвороста.

-Ты чего ищешь? — испугал пастуха путник. Пастух заметно испуглася и, вставая с земли и оттряхиваясь стал протягивать кусочки мяса путнику. Он открывал и закрывал рот в попытке объясниться, но кроме слогов несвязных звуков у него ничего не выходило

-Ни… ни-ни…ти-ти…

-Чего? — недоумевал путник.

-Ни-ти… ниточ-ки…

-Чо ниточки?

-Все… в ниточках… все… все связано ниточками….

Путник разочарованно вздохнул и, оставив пастуха с нелепым видом вытянутой руки, побрел дальше.

Спустя время пастух продолжил свои исследования. Он провел за этим занятием часы, тем временем вечерело, а он все не унимался. В конце концов уставший, он решил отправиться куда-нибудь. И вновь перед ним дорога, направо или налево?

-Черт с ним! — пастух плюнул на пыльную дорогу и пошел прямо по полю, развилка позади, а под ногами горячая черная пахота.
Вечер был светлый и теплый, пастух шел легко и весело, что даже подпрыгивал и громко свистел. Через 3 поля, заметно остыв к своей радости, он заметил фигуру лошади. Она стояла боком и в сумерках казалось какой-то необычной, то ли толстой, то ли у нее было несколько ног, словом, пастух заинтересованно шел навстречу неизвестному.

В стремени седла висела нога, на землю свисал обезображенный труп, лицо которого трудно было увидеть, оно было стерто и разбито о камни, грязно от земли. Лошадь заметно нервничала и пастух успокоил ее, поглаживая по шее, а сам с ужасом смотрел на всадника. Это был тот самый всадник, что бросил ему вяленой баранины. Когда пастух был уверен, что лошадь спокойна, то он аккуратно отвязал седло, которое вместе с телом упало на землю, животное отошло немного в сторону, но не убежало. Пастух наклонился к трупу, он внимательно всматривался в разодранное лицо всадника, с которого свисали куски мяса, затем достал из седельной сумки кусок вяленой баранины и, в темноте пытался разглядеть схожесть. Только вот становилось все темней, издалека послышалось бегущее собачье дыхание и легкий рык. Пастух слышал такие вещи очень хорошо, поэтому не стал дожидаться волков и, подбежав к лошади, неуклюже забрался на нее, вцепился в гриву и стал бить ее ногой в бок. Она нехотя побежала рысцой, а затем, услышав волчий вой, понеслась таким галопом, что пастух еле держался и безостановочно бился о могучую лошадиную спину.

Через час, когда пастух сумел-таки остановить лошадь, он слез и сел на землю, затем лег спиной на мягкую траву и закрыл глаза. Поясница должна была треснуть от боли, но пастух ощущал сквозь эту боль неизмеримую легкость, которой не чувствовал прежде. Лошадь немного пожевала и отошла к посадке, чтобы там лечь. Он чувствовал ее ровное дыхание, слышал мерное фырканье и потихоньку засыпал. Самым сладким сном, полным неизвестности и предвкушения эту неизвестность познать. Смерть теперь не казалась ему чем-то удивительным, пастух вспоминал свою жизнь, понимая, что смерть всегда была рядом, от рождения и до этого момента. Он удивительно заметил в себе любовь к этому явлению. То, что могло бы случиться с ним в любой момент, ощущалось ровно также, как этот сон, что морил его на теплой земле с ноющей болью в пояснице. Смерть подарила безмерную свободу, и он, уже проваливаясь в сон, любил ее как мать, подарившую ему жизнь.
Утро, как обычно было жарким и пыльным. Пастух стал думать о еде. Наломав несколько упругих палочек и связав из нитей рубашки крепенькую веревку, он соорудил растяжку на зайца. Затем он вышел на середину поля, залег в траве и снял рубашку, приготовившись ее набросить на добычу. В тишине и ветре полевой травы он услышал перепелов, они стучали и суетились недалеко, постепенно приближаясь к затаившемуся пастуху. Когда наконец он почувствовал их рядом, то быстро накинул рубашку и сам упал сверху. Так он повторил несколько раз, пока одна из птиц, запутавшись в бурьяне не попала к нему в руки. Пастух занес руку с птицей вверх и резко ударил головой перепелки о колено. Затем ощипал ее, но чтобы разделать нужен был нож. Пастух вспомнил о седельных сумках, которые он оставил далеко позади. Привязав кусок своего пояса над деревом, где была растяжка на зайца, он забрался на отдохнувшую лошадь. Уже не бил ее в бока, а только ласково постукивал, чтобы она медленно бежала в нужную сторону.

Когда пастух доковылял до места, то от всадника остались только разбросанные всюду кости. Волки обглодали все, пастух заметно расстроился, потому как новых ниточек ему было не видать. В седельных сумках ножа не оказалось, что было довольно удивительно, но зато в них был небольшой мушкет, жаль только, что пастух не умел им пользоваться. Поковырявшись еще немного, пастух нашел металлическую женскую заколку. Потрясающий перламутровый перелив и глубокая синева, таких вещиц он не видел вовек, было неясно, для чего она используется, но в том, что она принадлежала женщине, пастух не сомневался. Поверхность заколки украшала тонкая ювелирная работа, выполненная в технике ажурного металлического узора. Серебряные тонкие веревочки изящно вились около друг друга, завораживая пастуха. Он поднял седельные сумки, собрав все, что только мог унести, накинул их на плечо, сел на лошадь и неуклюже поскакал обратно.

Еще издалека послышался заячий писк, под вьющимся на ветру обрывком пояса трепетался небольшой серенький зверек. Пастух взял его за уши и высвободил. Зайца нужно было чем-то убить. Он вытащил из сумок мушкет и, взявшись за дуло, крепко ударил косого по голове рукояткой мушкета. Заяц дергал ногами в предсмертных конвульсиях, наконец пастух ударил еще раз и животное окончательно затихло. Он положил его на землю, осталось придумать, чем его разделать. В сумках все также не находилось нужного предмета, единственным металлическим приспособлением оставалась заколка. Пастух попробовал ее на остроту, кончик был немного угловат, но этого точно не хватит. Тогда он нашел в пролеске небольшой плоский камень и принялся точить об него заколку, через время она стала совсем острой и можно было приступить к делу. Перепелку пастух разделал быстро и насадил ее на свежесрезанную кленовую палочку. С зайцем пришлось повозиться, но многолетний опыт жизни в поле, как результат царившей там скуки, позволил ему без особых приспособлений обвалять и его. Костер начинался и пастух принялся готовить. Пока мясо жарилось, он все также рассматривал кусочки свежей плоти. Там он наблюдал те самые нити, что теперь окружали его везде. Он держал мясо в той же руке, что и заколку, потому не мог не заметить очевидное сходство между тканями и тонким плетеным металлом на украшении. Нити были и тут, на центральном месте голубой заколки, легкая работа мастера видно требовала огромных усилий и кропотливых тысяч мелких движений, но для пастуха это было все-ровно что облако над головой, необъяснимые и удивительные. Он долго рассматривал эти узоры, пытаясь разглядеть микроскопические нюансы ювелирного плетения, но также как и с мясом, его очевидно останавливали возможности его собственного глаза. Он не мог этого знать, и только чувствовал нити в своих руках. Вечерело, разглядеть хоть что-то уже не было возможности и пастух, съев свой ужин, лег спать.

Стук разбудил его посреди ночи. Деревянные колеса перекатывались вдалеке на дороге, вместе с ними шагали два огонька. Пастух накинул на себя седельные сумки, забрался на лошадь и поскакал в их сторону. Возле небольшой телеги шел немолодой мужчина в очках, когда пастух приблизился к нему, то путник протянул свой фонарь вверх и стал щуриться.

— Вы вор?

Пастух замялся и пожал плечами, затем слез с лошади и подошел ближе к мужчине. Это был монах в рясе, седой и высокий, пристально смотревший через теплый свет фонаря.

— Я везу тело, у нас нечего брать, не нужно грешить без причины.

Пастух подошел к телеге сзади и приподнял сукно, под ним лежал свежий мужской труп. Монах спокойно стоял рядом и ждал исхода, пастух задумчиво рассматривал покойного.

— Хороший был человек, много благих дел сделал людям, прислуживал у нас, но вот боженька к себе его прибрал.

Пастух протянул руку к лицу монаха и снял с него очки, тот не шелохнулся, затем он подвел лошадь и погрузил на нее тело. Обернувшись к монаху, он достал из седельных сумок пистолет и протянул его.

— Я не возьму. Грех.

Тогда пастух снял с телеги второй фонарь и пошел вместе с лошадью в темноту. Монах устало вздохнул, развернул телегу и поехал обратно.

На прежнем месте все еще тлели огоньки. Пастух разжег большой костер и, поставив фонарь на высокий камень, стал осматривать труп. На голове убитого была большая трещина, из которой все-еще сочилась кровь. Когда пастух снял с него рубаху, то увидел, что все тело его было исчерчено мелкими царапинами и следами от розг. Пастух долго сидел над трупом и точил заколку. Не зная точно, где ему должно резать, он рассек верхнюю часть руки. В глубокой ране показалось остывшее, холодное мясо, кусок которого, своими дрожащими руками он старательно тонко вырезал. На свету от огня пастух видел все те же нити. Он положил кусок на камень у огня, мясо зажарилось, тогда пастух отрезал часть, величиной с ноготь и положил себе в рот. Он медленно жевал, стараясь припомнить недавний ужин и сравнить вкус, но различий было столько же, как у мяса свиньи и мяса овцы. Пастух бросил оставшуюся часть в костер. Труп перенес в посадку и пошел через поле, в сторону от дороги, ведя под уздцы свою лошадку. Рассвет уже занимался.

Поля сменялись лугами и наоборот. На одном из таких островков зелени посреди пыльного знойного лета, паслись коровы. Рядом протекал тоненький ручеек, в одном месте собиравшийся в чистую лужицу, из которой периодически пили коровы. Пастух подошел к одной из них и погладил по спинке. Коровка спокойно дышала вместе с пастухом. Тогда пастух нашел в седельных сумках небольшой деревянный стакан, каким обыкновенно играют в кости, он обмыл его в лужице и тихо поднес к вымени, так он выдоил немного парного молока. Теплое и мягкое, словно мать тебя укутывает в пеленку, так растекается эта нежность по телу. Коровки мерно мукали, лошадь паслась неподалеку, пастух лег на зеленя в тени и стал слушать шуршащий ветерок. Он закрыл глаза и в дремоте стал переваривать прошедшие дни. Что-то тягучее завладело им и пастух отвел от себя эти мысли, засматриваясь на мирное стадо.

**1**

По мокрой изъезженной дороге шел аист. Дождь отбивал шелест по лужам, аист шлепал по ним ногами, уныло глядя вниз. Когда-то белые широкие крылья теперь жались к хлипкому серому туловищу. Рваный грязный балахон накрывал его голову, мотки тряпок обвязывали ноги, совсем уставшие от длинного пути. Вечерело, и дождь не прекращался, наваливая каждый раз с новой силой. Насквозь мокрый аист не замечал его, он лишь шел вперед, хотя глаза его не видели этого. Они были опущены, как и всегда, словно задумчивы, но скорее виноваты. Виновны во всем, за что теперь несут положенное наказание на длинной глинистой дороге посреди пустых осенних полей. Через ноздри в клюве выходил пар, мороз застал продрогшего аиста возле поселения.

Деревня встречала своего постоянного гостя. Зима приходила каждый год, теперь до нее оставался один день. Ветхие срубы с соломенными крышами косились в разные стороны. Они раздвигались, открывая взору центр, внутри которого пылало яркое пламя. Высокий костер окружал хоровод поселенцев, одетых в яркие красные и черные одежды, лица многих украшали маски с изображениями лиц людей. Все это хаотично двигалось, кричало, смеялось, прыгало и пело. На лицах некоторых мужчин были женские гримасы с настоящими волосами, спускавшимися по пояс. В центре пламени, на высоком столбе, горело маленькое тельце, уже зажарившееся в плотный бардово-черный комок. Песни протяжно голосили в воздухе, барабаны и бубны стучали и брязгали вперебой друг другу. Маленький мальчик без маски заметил аиста, который продолжал идти мимо. Мальчик стоял без движения и провожал взглядом странника, большой синий глаз аиста показался из-под рваной ткани капюшона и был направлен на ребенка. Мальчик потянул свою руку к платью матери и дернул за его подол. Женщина сначала взглянула на сына, затем на его палец, указывающий на аиста. Она повернулась всем телом и подняла руку вверх. Спустя секунды все поселенцы замерли и обратили внимание на аиста. Музыка остановилась, в воздухе повисла тишина, усиливаемая легкой моросью дождя и треском высокого пламени. Аист опустил свой взгляд и пошел прочь. Спустя час, среди ночной тьмы показался высокий шпиль каменного замка, на воротах горели фонари.

**2**

Крыло показалось из-под длинного платья и протянулось к высоким деревянным воротам. Аист резко взмахнул, и висящий рядом фонарь слетел с петли и гулко ударился о железные ручки ворот. Он ждал, зная, что такой шум не пропустят мимо ушей. На стене над воротами показался свет, маленький силуэт в кожаном дождевике протягивал свой фонарь вниз, чтобы осветить незваного гостя, аист повернул голову вбок и поднял свой глаз на стражника.

— Кто здесь? Назовись! — прозвучал сиплый старческий голос.

Аист медленно достал левое крыло и развернул его внутренней стороной к стражнику. Черные маховые перья были потрепаны, некоторых нехватало.

— И что это значит? Разве теперь я могу тебя впустить? Я так не думаю, — старик развернулся и стал уходить.

Аист пошел прочь, когда за ним послышался протяжный металлический скрип. Ворота приоткрылись, между них показался стройный высокий силуэт.

— Стой! — громко прозвучал молодой мужской голос. — Я никогда еще не видел подобных тебе, прошу, награди нас своим присутствием.

**3**

Высокие сводчатые потолки, длинный широкий стол и гордые остроконечные стулья. Пышные люстры, увитые терновником из серебра, блистали и играли огоньками сотен свеч. Из стен выступали колонны, уходящие через потолок куда-то наружу, от них исходило приятное тепло. Во главе стола сидел бородатый мужчина с длинными седыми волосами до плеч. Резаный узором воротник-стойка выступал из-под темного сюртука. Рядом с ним сидела молодая девушка, она лишь устало смотрела в пустую тарелку, своей скромностью она кричала и в одежде, и в прическе. Высокий стройный молодой человек пропустил аиста в столовую и посадил его в другом конце стола от себя, а сам сел к семье.

— Вам повезло, что мой сын Алеф оказался добрее, чем наш стражник Малоф, — глава семьи то и дело пил вино из высокого серебряного кубка, его голос рокотом раскатывался по стенам. — Зима уже почти наступила, и я не завидую тому путнику, что еще не нашел себе пристанища, — отец испытывающе посмотрел на дочь, она всё не поднимала головы. — Может, ты поздороваешься с гостем, София?

— Добро пожаловать, уважаемый странник, — прошептала она, не отводя глаз от пустой тарелки.

— Я благодарю вас за укрытие, мне нужно переждать лишь один день, и я пойду дальше, — аист говорил негромко и спокойно, сидя неподвижно на высокой деревянной табуретке, которую ему принесли.

— Не стоит, нам приятно видеть в своем доме новые лица, давно уж у нас не было таких удивительных гостей. Мы, конечно же, позволим вам переждать первый день зимы, но если потребуется, вы можете находиться здесь сколько угодно, — Алеф учтиво старался склонить аиста к долгому пребыванию в замке, поэтому вопросительно смотрел на отца и улыбался в сторону аиста.

Аист медленно кивнул, прикрыв глаза.

— Куда же вы держите путь? — спросил отец.

— Я не знаю, для меня это не имеет значения.

— Это интересно, но разве вы не должны были уже улететь на юг?

— Я не умею летать.

— Это еще интересней, аист, что не умеет летать. Я полагаю, что тот, кто умеет летать, сказал бы «я не могу летать», но вы сказали, что «не умеете летать», значит, вы никогда не летали вовсе?

— Всё так.

— Пожалуй, Алеф, ты и вправду обеспечил нам приятный вечер, спасибо тебе за этот подарок в первый день зимы. Пусть нас согреет это вино и компания нашего занимательнейшего гостя! — отец выпил вместе с сыном, София окунула палец в бокал и облизнула его. На ее белой коже показалась алая кровь, аист заметил это, в бокалах не было вина.

— Всё же интересно, как так получилось, что вы никогда не летали? — спросил Алеф.

— Я не знаю, я вырос на земле, возможно, что я выпал из гнезда, возможно, гнездо упало на землю, словом, это не важно.

— Но если это единственная причина, то чем вы объясните вырванные перья?

— Дети любят играть с птицами, особенно с птенцами.

— Да, порой дети слишком жестоки, им не знакомы понятия добра и зла.

На стеклах уже начал появляться иней, разраставшийся так быстро, что спустя мгновение в них ничего нельзя было разглядеть. По стенам поползла изморось, а из носа аиста вновь стал идти пар, лишь только у семьи словно не было дыхания. В зал вошел старик Малоф и спросил хозяина разрешения начать. Отец одобрительно кивнул головой, и стражник ушел прочь. Что-то снизу начало гудеть, словно раздувались меха, по колоннам стал подниматься жар, и комната стала понемногу оттаивать. Первый день зимы был самым холодным, любой человек, не нашедший себе горячего убежища, был обречен в одно мгновение замерзнуть насмерть. В этот день всё обращалось в лед, земля трескалась от холода, озера леденели насквозь, реки замерзали полностью.

— Интересно всё же наблюдать явления природы. Как бы мы ни были сильны, мы не можем ей противостоять, лишь прячемся в свои норы, как и тысячи лет назад. Даже сама природа не контролирует себя, вы, например, ну верней, ваши сородичи, летят прочь от зимы, потому что не приспособлены выжить в таких условиях. Тогда как медведи не могут улететь или убежать, поэтому они вынуждены накапливать жир и спать, чтобы замедлить обмен веществ и в конце концов выжить. Единственное, что нас всех объединяет, — это выживание, — Алеф любил такие речи, утомительные и скучные для отца, а теперь, когда в замке есть новое лицо, он непременно воспользовался этим случаем.

— Но зачем нам это? — Аист посмотрел на Алефа, и тот не стал его перебивать. — Если мы все так или иначе умираем, то зачем мы пытаемся выжить? Неужели вы надеетесь, что когда-нибудь ваши потомки изобретут рецепт бессмертия? Другого ответа я найти не могу…

— Не знал, что вы такой замечательный собеседник! По правде говоря, мне здесь жутко одиноко, уж простит меня отец и София, но наша семья скучна до безумия. Он разочарован, она потеряла всякую надежду, лишь я один всё еще продолжаю читать нашу семейную библиотеку! Вот уж…

— Алеф! — перебил его отец и перешел на свойственный ему спокойный бас. — Хватит. Наш гость завел интересный разговор, не перебивай его своей пошлостью. — Тут он вдумчиво сложил руки и обратился к аисту: — Да, вы правы, люди не могут жить без веры, нам не хватает ответов, у нас слишком много вопросов. Когда нам было достаточно просто верить, мы верили, теперь нам и этого мало, нам нужны доказательства, но их нет. Единственным нашим врагом остается смерть, победить которую дано только человеку. И если мы этого добьемся, тогда природа не будет для нас законом.

— Либо вы откроете новый закон природы.

— Возможно и так, но это цель, и она у нас есть, пожалуй, единственное, что у нас осталось.

— Мне нравится ваш замок, в нем нет ничего от природы, здесь всё создано руками человека, все это сделано, чтобы победить смерть?

— Вокруг сплошные случайности, потому я не могу ручаться за каждого человека, создавшего свое творение.

— Тогда вы такая же хаотичная часть природы, как и я.

— Возможно, вы правы, мы с вами похожи. Жаль только, что я не могу показать вам свои крылья.

Концерт Окончен

«Только что я писал за туалетным столиком Софии. Песня выходила отменной, меня всё ещё таращило с хмурого, и я догнался белым для скорости. Я написал что-то вроде:

«Моя жизнь — наркотик, разрушающий меня изнутри, но, к сожалению, я не могу от него отказаться».

Тогда я обернулся. София лежит голая посередине кровати. Согнутые белые ноги, плотно рядом друг с другом, повёрнуты в сторону, руки лежат на тонком животе, а её длинные волнистые волосы распущены, раскинуты по сторонам. Она как статуя, белая античная статуя с закатившимися глазами. Смотрит куда-то в сторону, в окно, где уже закатывается солнце. Я подошёл и подставил зеркальце к её пухлым губам — не дышит. Вот и закончилась её недолгая жизнь. Через полчаса мне выходить на сцену. К чёрту всё это».

Он сел рядом с ней, аккуратно отложив её каштановые кудри в сторону, закурил сигарету, достал пакетик, отсыпал в ложку намного больше обычного, нагрел, заправил шприц, перетянул руку. Медленно впустил иглу в оставшуюся в живых вену, неспешно втянул кровь, чтобы не обжечься, затем спокойно всадил весь шприц. И лёг рядом с ней. Концерт окончен.