Посмертие

— Ты готов?

Как будто на этот вопрос так легко можно ответить.
Конечно, я всегда знал, что когда-нибудь умру, и не питал сказочных надежд на великий научный прорыв, магию или прочее чудо, что сделало бы меня бессмертным.
Просто однажды ко мне пришло осознание, что я с этим смирился и не боюсь смерти… Ведь истина эта очевиднее, чем неизбежный дождь в тропическом лесу — смерть придёт. Но я определённо не ожидал встретить её лицом к лицу, ещё и так рано.

Нет, серьезно, я не ожидал, что у неё вообще есть лицо.

* * *

Я наконец осмелился открыть глаза. Не уверен, сколько я просидел в своей машине, окружённый застывшим на месте чёрным дымом, что пробрался в салон через кондиционер. Сквозь дым, неподвижные языки пламени, танцевавшие на капоте автомобиля, и дождь из мелких осколков стекла, едва различимо вырисовывались фигуры людей с ужасом на лицах. Кажется, это были строители, или дорожные рабочие.
Тогда я ещё не мог понять, что их так испугало. Я ведь смог остановить машину, надо было только выбраться…

И только когда я заметил злосчастный кусок арматуры, что торчал из моей груди, и осознание стало пробираться в мою голову.
Первой пришла паника — тупая, животная, без слов и мыслей, просто что-то внутри рвалось куда-то, не зная куда. Потом я понял, что не чувствую этой арматуры. Потом — что не чувствую вообще ничего. Я не чувствовал боли, и не задыхался. Только недоумение прорезалось в сознании. Пошевелиться я тоже не мог, растерянность приковала меня к окровавленному сидению сильнее, чем пронзивший моё тело металлический прут.

Но вдруг она возникла из ниоткуда, и прервала мои размышления. Паника начала как-то… сдуваться. Как будто её тоже пробило насквозь, и она просто вытекла. Единственная подвижная фигура словно какое-то время ждала меня на этом месте, зная, что со мной случится. Её лицо, как будто давно мне знакомое, не выражало эмоций, она лишь потянулась ко мне, вытаскивая из ловушки, коей стала моя собственная машина.
А я так и не выплатил за неё кредит… Мысль посетила меня всего на мгновение, и мне захотелось рассмеяться. Правда, я не мог. Лёгкие просто не выталкивали воздух, а кожа не чувствовала прикосновений.

Я умер.
Чтобы это понять, мне понадобилось неприличное количество времени. Следом я вспомнил, что не ответил на сообщение матери, ибо иронично — я был за рулём. Только что покинувший меня ужас сменился досадой. Так они и уравновесились.

Фигура притянула меня к себе, пока я витал где-то в облаках. Так бережно и незаметно, словно я вернулся в детство, и родители в последний раз забирали меня дремлющего из машины после долгой дороги, чтобы отнести в кровать. Опомнившись, я предстал перед ней. Она была чуть выше меня, и я уставился в её лицо, которое я никак не мог вспомнить. Будто я видел сразу всех, кого встретил за свою жизнь, и одновременно никого. Я даже не был уверен, что это была женщина.

«Ты готов?», слова снова пронеслись эхом у меня в голове, и я понял, что я уже секунд тридцать как не отвечал на этот вопрос, просто смотря на незнакомку.

— К чему готов? Кто ты… Смерть? Что со мной происходит?

Её необычно длинная рука с такими-же протяженными и тонкими пальцами указала мне за спину. На то, что осталось от транспорта, в котором я сюда приехал. Я обернулся, и сквозь огонь увидел самого себя, сидящего… Нет, подвешенного на водительском сидении. Я увидел цементные блоки, в которые врезался, и разлетевшуюся связку металлических прутьев, в которые влетел, пока летел на чёрт знает какой скорости в своей дымящейся от возгорания повозке. Вместе с нами на это смотрели и строители. У кого-то из них была еда в руках, кто-то почти упал на землю, но завис в воздухе, кто-то замер с ужасом на лице. Словно я попал внутрь картины, изображающей трагедию в её эпицентре. Я опустил голову вниз и ещё раз осмотрел себя. Тело моё было в полном порядке, разве что, я совсем ничего не чувствовал.

Она улыбнулась мне, и тихо ответила. Хоть говорила она очень тихо, голос её отражался где-то глубоко в моём сознании.
— Можешь звать меня так. Твоё же имя я знаю, как и все прочие имена, которыми тебя успели назвать за жизнь. Готов ли ты уйти?

Меня пробила дрожь. Дрожь эта была не обычная, словно кто-то схватил меня, но не за шиворот, а за самую душу.
Она заметила это, и взмахнула рукой передо мной, медленно и нежно. И перед глазами пронеслись воспоминания.
Ворона, наблюдавшая моё взросление за окном ещё в далёком младенчестве; бег вниз по холму, пока ослепляющее солнце мелькало за летучим змеем; чуть грубая рука матери, ведущей меня по коридору в поликлинике; ливень в лесу, словно гравий бьющий по моим плечам; любимая кошка в её лежанке, что больше никогда не проснётся; друг детства, что вот-вот рассмеётся, ибо я решил поделиться несбыточной мечтой…

Тихий голос возник среди всего этого красочного коллажа, задавая мне иной вопрос.
— Может быть, есть то, что ты хотел-бы увидеть перед тем, как перейдешь в небытие?

Я недолго потупил взгляд, устремлённый в огонь, и ответил ей.
— Да… Да, пожалуй, есть.

— В какое воспоминание ты хотел-бы вернуться? Я помню всю твою жизнь, всегда находясь рядом, за твоим плечом, или наблюдая из-за спины иного, кто с тобой воспоминание разделил. Многие предпочитают остаться в одном воспоминании навсегда, переживая его сквозь бесконечность посмертия.

Я удивлённо взглянул на неё, задавая встречный вопрос.
— Многие? Есть и другие? Хотя… Конечно есть, о чём я говорю вообще. Все погибшие через это проходят? Все-ли тебя встречают?

— Да, вне зависимости от их ожиданий. И смотря на то, во что они всю жизнь верили, они переходят в друг план бытия. Но есть и те, что выбирают остаться в своих воспоминаниях, проживают их вместе с другими, кто эти вспоминания хранит и при жизни, кому удалось их разделить. Они знают, когда это происходит. Когда ты вспоминаешь кого-то, кто более не ходит среди живых, этот человек вспоминает и тебя, видит тебя, каким ты стал и что чувствуешь. Можно сказать, они живут внутри и твоей памяти тоже.

— Если честно, я не хочу возвращаться в свои воспоминания, тем более жить в них следующую вечность…

Тогда-то я смекнул, что это конец, а у меня остались бесчисленные дела и планы. Слова, и длиннейшие разговоры с друзьями и близкими, которым не суждено быть рассказанными.

-Знаешь, мне ведь так и не удалось увидеть своего друга на другом континенте, с которым мы общались столько лет, так и не встретившись… Могла-бы ты показать мне, где он сейчас?

Смерть протянула мне руку, скромно кивнув.
— Я знаю, о ком ты. Конечно, я помогу.

На секунду я замешкался, оборачиваясь на своё, уже бывшее тело, замороженное в столь, мягко говоря, неоднозначной ситуации.
— Но… Что будет со мной? С настоящим мной, что остался там?

— Это уже забота живых. Тебя достанут, увезут в больницу и попытаются спасти. Там-же тебе констатируют смерть, сообщат близким. Они в шоке приедут за тобой, на них свалится ужас и проблемы с твоими похоронами…

— Не продолжай. Я не хочу за этим наблюдать.

В ту-же секунду, время возобновило свой ход. Грохот, крики, лязг металла и суета ожили в этом месте. Как Смерть и сказала, люди кинулись тушить машину, кто-то вызвал спасателей… Я не стал смотреть более на эту мрачную картину и просто взял Смерть за её руку, которой не осязал. Она взглянула на небо, и оно стало приближаться к нам. Через секунду я понял, что это мы взлетели в воздух. Увы, я не чувствовал на своём лице движения ветра, что мне так нравилось ощущать при жизни. Мы вознеслись над городом, что продолжал жить. Если взглянуть всего за квартал от места происшествия, город словно и не знал, что со мной произошло. Вероятно, аварии даже не было слышно на таком расстоянии. Я никогда не наблюдал за своим городом с такой высоты, многих дорог и зданий я даже не видел.
Пока пейзаж города сменялся всё более частыми участками лесов и полей, у меня возник вопрос.

— Я ведь не один сейчас умираю? Люди погибают почти каждую секунду, если я правильно понимаю.

— Понимаешь правильно. Прямо сейчас, со мной говорит африканский мальчик, умирающий от жажды среди кустов. Он не владеет ни одним разговорным языком, но мы общаемся. Пожилой мужчина проживает последние секунды в больничной кровати перед тем, как его мозг прекратит работать, скоро он освободится от оков поражённого болезнью мозга, и я встречу его так-же, как и тебя. В своей ванне лежит совсем юная девушка, рыдает и надеется, что кто-то её простит. Мне пока не совсем ясно, кто именно. Обязательно спрошу у неё с секунды на секунду.

— Но, как это возможно? Ведь ты сейчас со мной, и мы летим.

— Люди умирают каждые несколько секунд, но встреча со мной проходит вне осязаемого времени. Каждый разговор — отдельный отрезок на этой, не очень уж и прямой линии, и я ставлю на этой линии точку — это мой удел. Те, кто остаётся в воспоминаниях, не уходят дальше — они выбирают остаться на этой стороне, существовать свою посмертную вечность среди живых.

Мы замедлились. Под собой я увидел нечто, что раньше видел только на изображениях — фавелы. Огромные и бедные, они простирались на километры, словно искусственные леса. Мы остановились возле монолитной каменной постройки, похожей скорее на бетонный муравейник, чем на дом. В двухэтажной коробке были лишь двери и очень маленькие окна, словно бойницы в крепости, закрытые решетками без стёкол.
У одного такого окна мы и замерли. Вокруг нас бегали дети и гоняли металлическую бочку, с грохотом скачущую по землянистой дороге. Они нас, разумеется, не замечали. У входа в дом на лавке сидел щуплый старичок и курил трубку. Он смотрел куда-то сквозь нас, на мгновение мне даже показалось, что он ощущал наше присутствие. Я пригляделся и понял — глаза его были закрыты запущенной катарактой, он и не видел ничего вовсе.

От разглядывания медитирующего в клубах дыма старика меня отвлёк чей-то смех внутри здания. Наконец взглянув в окно моему взору открылась жилая комната, освещённая одной лишь лампочкой, висящей на тонком проводе. В тусклом свете я увидел полного мужчину, что со смехом уставился в газету, он читал её какой-то женщине, что мыла посуду в тазике напротив него. Их лица были мне отдалённо знакомы, я видел их на фото, что много лет назад присылал мне мой дорогой друг. И тут я увидел его самого — он сидел на коленях у противоположного окна и держал руки перед грудью. Видимо, то была вечерняя молитва. Мой друг часто говорил. что молится за меня каждый день, для него это значило куда больше, чем моему не особо религиозному уму было дано понять.

Пока я разглядывал его кудрявую голову со спины, меня вновь пробила досада. Досада, что мы так и не выпили вместе домашней кашасы.
— Он отказывался от алкоголя и всё божился, что дождётся пока я приеду к нему. Надеюсь, он таки решится выпить хотя-бы за мой упокой. По правде говоря, я не встречал более честного перед собой человека, как он. Он всегда был в ответе только перед Богом, только его он свято боялся… Но что будет с ним после его смерти?

Смерть взглянула на меня без всякой, по крайней мере читаемой эмоции и ответила.
— Есть много тех, кто не верит ни во что — наверное, для них ничего и не будет. Очевидно лишь то, что их смертный каркас останется в земле, а после распадётся на частицы, из которых с течением времени образуется нечто иное, живое или нет. Знаешь, многим вполне хватало и этого.

Она промолчала некоторое время, словно смутившись, но продолжила мысль.
— Я не знаю, что из этого определённая правда. Я знаю только, что они уходят. Что они там находят — знать мне не дано. Но я знаю, что он молится за тебя. Я слышу это каждый день. Что будет с ним… Я провожу его так же, как тебя. Куда он придёт — этого я не могу сказать. Я существую столько же, сколько умирают люди. И до сих пор не знаю, что по ту сторону.

Взглянув на своего лучшего друга в последний раз, я вновь повернулся к Смерти лицом.
— Я хочу увидеть кого-то, кто тоже сейчас умирает.

Она задумалась и склонила голову, словно прислушиваясь к чему-то, что мой смертный разум не мог ощутить.
— Совсем недалеко истекает кровью молодой парнишка. Давай посмотрим, через что ему пришлось пройти.

Дом моего друга словно растворился перед моим глазами, и мы очутились в другом месте, практически не отличимом от предыдущего.
На пороге заброшенной хибары, или так мне показалось, сидел юноша. На вид ему не было и двадцати лет. Закашливаясь, он держался за грудь, и сквозь пальцы из пары пулевых ранений неторопливо пробивалась кровь. Он не кричал и не просил помощи, он просто… Смотрел перед собой. Точнее, смотрел на кого-то в нескольких шагах от него, кого я не мог видеть, и что-то шептал.

— Он пытался заработать денег единственным способом, которому его научили за его несправедливо короткую жизнь.

Смерть сказала это тихо, едва нарушая тишину.
Парень, нет — мальчик взглянул на меня, словно услышав наш разговор. У него были чудесные голубые глаза, очень контрастировавшие с его смуглой кожей. Жаль было видеть, как свет и надежда в них постепенно угасают.

— Что будет с ним? — спросил я у Смерти, не отрывая от него глаз.

— Он попросил меня оставить его с его матерью, чтобы наблюдать за ней. Оказывается, деньги нужны были ему на самое необходимое — еду и лекарства. Он не хочет оставлять её одну. Никак иначе ни ему, ни его семье помочь мы не сможем. — она сказала это словно с печалью, но неуловимое лицо её было неизменно.

Слова Смерти отражались в моей голове ещё несколько мгновений. «Мы» помочь ему не сможем… Понятное дело, что я ему не смогу помочь. Однако и она, вестимо, на мир не может влиять — подумал я про себя тихо.

Вокруг собралось несколько зевак, вероятно, услышавших выстрелы. Кто-то в толпе узнал его, но подходить к нему никто не стал и единственный, у кого среди них был телефон позвонил в полицию. Обыденность всего происходящего затронула меня даже больше, чем его смерть.
Только тогда я заметил, что глаза его не моргали уже больше минуты. Он уже покинул своё тело и, вероятно, вернулся домой в новом обличии.

— Мне никогда не удавалось понять, почему люди так торопятся умереть друг за друга. -вдруг решила спросить меня Смерть.
Ведь куда большей жертвой было-бы жить ради кого-то. Умереть не стоит ничего — ты это теперь осознаёшь лучше любого из живых. Ведь смерть ради кого-то это всего лишь мгновение, но жизнь ради кого-то — жизнь достойная, чтобы её прожить.

Она перевела таки взгляд на меня после небольшой паузы, словно собираясь с мыслями.

— Но почему тем, кто казалось-бы безмерно любит другого, проще пообещать что они пожертвуют собой ради этого человека, чем подарить новые эмоции и воспоминания, или сдержать по-настоящему чего-то стоящее обещание? Почему людям проще сказать эти пустые слова, чем хоть раз сказать: «я был неправ, прости меня», даже когда они это отлично понимают и когда это действительно необходимо? Бросить, по-настоящему бросить привычку, разрушающую их жизнь и жизнь этого самого человека, которую они с такой уверенностью обещают сохранить ценой своей?

Добрых пару минут мне было вовсе нечего сказать. Я сам не раз обещал кому-то, что сложу за них голову. И как-же колко она подметила — куда меньше я делал или говорил что-то действительно стоящее. Я все-же ответил на вопрос.

— Людям куда проще дать обещание того, что скорее всего никогда не случится. Людям сложно выполнять действительно тяжёлую и нужную работу, особенно если эта работа моральная. Зачастую, нам куда важнее отстоять какую-то точку зрения или свою гордость, чем принять важное, но скучное решение. Я и сам почти всегда выбирал гордость, когда всем было-бы лучше, признай я свою неправоту.

К горлу словно подступил ком. Ни разу при жизни я не говорил этого вслух, лишь сама Смерть смогла выбить из меня это признание.

— Время ещё есть, но его не так много. Я повторю свой вопрос.
Ты готов? -спросила меня Смерть, положив руку на моё плечо.

Я не цеплялся за жизнь, за что уж тут цепляться — я уже мёртв. Мне бесконечно любопытна эта новая сторона мира, но пора принять решение. Решение… Я ведь так и не решил, чего я хочу от Смерти.

— Можно я отвечу всё таки на то сообщение, что откладывал?

Смерть взглянула на меня и тяжело покачала головой.
— К сожалению, нет. Я не могу повлиять так радикально на материальный мир. Но я могу пообещать тебе одно — ты ещё с ней встретишься. Когда она будет тебя вспоминать, у тебя будет шанс её увидеть, и так будет пока не придёт и её время. Это всё, что у тебя остаётся.

Следующие несколько минут длились дольше, чем все воспоминания, что у меня остались после жизни. Она терпеливо ждала моего ответа, словно всё время мира было у меня в кармане. Взглянув на ярко-голубое небо, я понял, что впервые за всю жизнь я смотрел на него с лёгкостью в груди — без мыслей о том, куда нужно ехать, что сказать и что успеть.

— Я готов.