Гора

притча

I. Муравей

— Сто-ой, куда ты! Я тебя не отпущу. Вот та-а-ак… Ещё чуть-чуть… Ну, пошла, пошла, родимая!

Муравьишка пыхтел, упираясь всеми шестью лапками в шершавую кору. Он толкал перед собой бревно — огромное, несоразмерное его тельцу. Щепка заваливалась набок, песчинки осыпались из-под лап, но он снова подлезал головой, упирался грудью — и толкал.

Вверх. На гору.

Его гора была крутая, сложенная из хвои, земли и тысяч таких же щеп. От травинки до неба.

В голове стучало одно — то, что вшито в самую сердцевину: «Тащи. Строй. Живи». Он не знал, зачем ползёт. Не знал, что есть кто-то выше. Он просто тащил. С зари и до заката — такая долюшка солдата.

На вершине замер на миг. Усы дрогнули, втянули горячий воздух. И снова вниз — за новой.

II. Человек

— Докошу до берёзки и передохну. Солнышко-то высоко, печёт шибко. И устал малёхо.

— Вот здесь и присяду, — подумал Егорка, плюхаясь на мягкую травку. В поясницу стрельнуло. Вытянул ноги в пыльных сапогах.

— Умаялся нынче… А покос-то совсем слабенькай. Чем я Зорьку кормить буду зимой? Нужно бы пошукать лужок побогаче…

Земля поднималась перед ним — холм, поросший осотом да ромашкой. Его гора. От реки до облака.

Взгляд упал на муравьиную кучу под сапогом. Суетились, тащили хвоинки, сражались с былинками. Один тянул щепку втрое длиннее себя и всё заваливался на бок.

— Глянь-ко… Муравьишкин дом… Интересно, как оне живуть. И пашуть, и пашуть, как заведёны… — Егорка смотрел, подперев голову ладонью, и улыбался тепло, по-отечески. — Ишь, энтот стараицца! Не мог поболе брёвнышка найти? Взял боле себя и ташшит… Эх ты, дурашка… Чуток сторонкой бы взял — и полегше было б.

Он отломил сухую травинку, потянулся было к щепке — подправить, подтолкнуть сбоку, — да муравей упрямо пёр прямо. Егорка отдёрнул руку, чтоб не раздавить ненароком.

— Ну, как знашь…

Вздохнул. Поднялся, крякнув. Взялся за косу. До заката ещё далеко.

III. Ангел

Ангел трудился. Это была его работа — смотреть вниз, видеть Егорку, видеть муравья. Труд его был невидим, но тяжек, потому что Бог не давал расслабиться.

Перед ним высилась гора из света и облаков. Сияющий склон, уходящий вверх без конца. Его гора. От горизонта до Престола.

Он видел насквозь: Егорка встанет, отряхнёт штаны и снова пойдёт косить свой тощий луг. А вон же он, за излучиной речки, сочный, зелёный-зелёный, и спуск пологий… Но как подсказать? Стукнуть по лбу — не его чин. В ухо шепнуть — Егорка не слышит, только отмахивается, будто от мухи.

Ангел глядел на сгорбленную спину человека, и вдруг сам себе улыбнулся — совсем как Егорка давеча муравью:
— Эх, Егорка, Егорка… Всё трудишься, всё пашешь. Чуток сторонкой бы взял — и полегше было б… Ну как же тебе подсказать-то…

Он набрал воздуха в лёгкие и снова стал лепить из ветра знак — невидимое бревно, которое нужно дотолкать до вершины.

А того, что над ним самим уже смотрит Бог, — он не видел.

IV. Бог

Бог смотрел на всё это сразу.

Глазами муравья он ощущал тень травинки, сквозь которую надо пробиться. Глазами Егорки — солнце над холмом и слабую, жидкую траву. Глазами Ангела — всю излучину реки разом, и лужок, и ещё миллион таких же нитей.

Он видел Гору целиком. От подножия до вершины, которую не видит никто из них.

Вздохнул ветерком. Прогремел далёким громом. Зашелестел листвой берёзки над Егоркиной головой:

— Дети мои… Поднимите глаза. Я вам все пути открыл, а вы всё вниз смотрите. Я для вас стараюсь — и сделаю. А вы топчетесь по-над да вокруг себя…

Бог замолчал. И с бесконечной любовью посмотрел на Ангела — так же, как Ангел на Егорку, а Егорка на муравья.

И на мгновение — на одно биение вечности — в глазах Ангела отразился муравей, а в глазах муравья — Ангел, и Бог увидел в этом отражении Себя.

Ангел в этот миг как раз мастерил из облака знак и сам чуть-чуть сбивался с ритма. Бог потянулся было — подправить, подтолкнуть сбоку, — но Ангел упрямо пёр прямо.

— Эх, Ангел мой… дурашка… Чуток сторонкой бы взял — и полегше было б… — прошелестел Бог и улыбнулся всем сразу: и усами муравья, и уголком губ Егорки, и лучом на крыле Ангела. — Ну, как знашь…

Муравей полз вниз за новым бревном.
Егорка, крякнув, взялся за косу.
Ангел снова стал лепить из ветра знак.

Гора стояла.
Солнце стояло.
И каждый нёс своё.

V. ТИШИНА

А над Богом — ничего.
Не молчание даже, Тишина.

Муравей тащил щепку. Но откуда были те силы?
Егорка взялся за косу. И руки налились — откуда? — неведомо.
Ангел лепил из ветра знак, и ветер слушался его, но сам ветер — откуда он брал свою силу слушаться?

Бог любил всех. Разом. И сама эта Любовь — она была Его трудом, Его бревном. Он тащил миры и не спрашивал, откуда в Нём берётся сила тащить.

И вот муравей — он тащил.
И Егорка — он косил.
И Ангел — он лепил.
И Бог — Он любил.

И никто не знал почему.
Но Оно держало.
Без слов. Без вздоха. Без улыбки.
Просто держало.