Гора

притча

I. Муравей

— Сто-ой, куда ты! Я тебя не отпущу. Вот та-а-ак… Ещё чуть-чуть… Ну, пошла, пошла, родимая!

Муравьишка пыхтел, упираясь всеми шестью лапками в шершавую, тёплую от солнца кору. Он толкал перед собой бревно — огромное, несоразмерное его тельцу. Щепка заваливалась набок, песчинки осыпались из-под лап, но он снова подлезал головой, упирался грудью — и толкал. И было в этом упрямстве что-то до слёз родное.

Вверх. На гору.

Его гора была крутая, сложенная из хвои, земли и тысяч таких же щеп. От травинки до неба.

В голове стучало одно — то, что вшито в самую сердцевину: «Тащи. Строй. Живи». Он не знал, зачем ползёт. Не знал, что есть кто-то выше. Он просто тащил. С зари и до заката — такая долюшка солдата.

На вершине замер на миг. Усы дрогнули, втянули горячий, густой от запаха смолы воздух. И снова вниз — за новой.

II. Человек

— Вот докошу до берёзки и передохну. Солнышко-то высоко, печёт шибко. Да и устал малёхо.

— Вот здесь присяду, — подумал Егорка, плюхаясь на мягкую, прогретую травку. В поясницу стрельнуло. Вытянул ноги в пыльных сапогах. Сорвал травинку, сунул в рот — сладковатый сок на языке.

— Умаялся нонче… А покос-то совсем слабенькай. Чем я Зорьку кормить-то буду зимой? Нужно бы пошукать лужок побогаче…

Земля поднималась перед ним — холм, поросший осотом да ромашкой. Его гора. От реки до облака.

Взгляд упал на муравьиную кучу под сапогом. Суетились, тащили хвоинки, сражались с былинками. Один тянул щепку втрое длиннее себя и всё заваливался на бок.

— Глянь-ко… Муравьишкин дом… Интересно, как оне живуть. И пашуть, и пашуть, как заведёны… — Егорка смотрел, подперев голову широкой, натруженной ладонью, и улыбался тепло, по-отечески. Морщинки в уголках глаз собирались в лучики. — Ишь, энтот старацца! Не мог поболе брёвнушка найтить? Взял таку махину и ташшит… Эх ты, дурашка… Чуток сторонкой бы взял — и полегше было б.

Он отломил сухую травинку, потянулся было к щепке — подправить, подтолкнуть легонько, сбоку, — да муравей упрямо пёр прямо. Егорка отдёрнул руку, чтоб не раздавить ненароком. Усмехнулся в усы.

— Ну, как знашь…

Вздохнул. Поднялся, крякнув. Взялся за косу. До заката ещё далеко. И в этом «далеко» был простор, не усталость.

III. Ангел

Ангел трудился. Сверху на его плечи ложился тёплый свет — ровный, нежгучий, точно дыхание утра. Он касался, как ладонью на плечо — любя, не настаивая. Ангел привык к нему, как привыкают к солнечному лучу в мастерской. Он просто правил свой знак — обтачивал края облака, выглаживал ветер пальцами, — и тень его рук падала вниз, на Егорку, а то, что свет этот был взглядом, — на ум ему не приходило.

Перед ним высилась гора из света и облаков. Сияющий склон, уходящий вверх без конца. Его гора. От горизонта до Престола.

Он видел насквозь: Егорка встанет, отряхнёт штаны и снова пойдёт косить свой тощий луг. А вон же он, за излучиной речки, — сочный, зелёный-зелёный, как изумрудная заплатка на выгоревшем одеяле, и спуск пологий… Но как подсказать? Стукнуть по лбу — не его чин. В ухо шепнуть — Егорка не слышит, только отмахивается, будто от мухи.

Ангел глядел на сгорбленную спину человека и вдруг сам себе улыбнулся — совсем как Егорка давеча муравью. Та же складочка между бровей, та же теплота в прищуре.
— Эх, Егорка, Егорка… Всё трудишься, всё пашешь. Чуток сторонкой бы взял — и полегше было б… Ну как же тебе подсказать-то…

Он набрал воздуха в лёгкие и снова стал лепить из ветра знак — невидимое бревно, которое нужно дотолкать до вершины.

А того, что над ним самим уже глаз Божий, — он не видел.

IV. Бог

Бог был над всем и во всём.

Он был утренним светом на плечах Ангела — и усталостью в пояснице Егорки. Шелестом берёзового листа — и тяжестью щепки, что тащил муравей. Далёким громом за холмом — и дрожью усов на ветру. Он был сразу везде. И в каждой былинке, и в каждой улыбке, и в каждой капельке пота, катившейся по виску.

Он видел Гору целиком. От подножия до вершины, которую не видит никто из них. И видел сочный лужок за излучиной речки, и тощую полоску Егоркиного покоса, и облачный знак в пальцах Ангела, и трещинку на муравьиной щепке.

И вздохнул ветерком.
И прогремел далёким громом.
И зашелестел листвой берёзки над Егоркиной головой:

— Дети мои… Поднимите глаза. Я вам все пути открыл, соломки подстелил, а вы всё вниз смотрите. Я для вас стараюсь — и сделаю. А вы топчетесь по-над да вокруг себя…

Замолчал Бог. С бесконечной любовью посмотрел на Ангела — так же, как Ангел на Егорку, а Егорка на муравья.

И на мгновение — на одну песчинку вечности — в глазах Ангела отразился муравей, а в глазах муравья — Ангел, и Бог увидел в этом отражении Себя.

Ангел в этот миг как раз выглаживал ветер для нового знака и сам чуть-чуть сбивался с ритма. Бог потянулся было — подправить, подтолкнуть легонько, сбоку, — но Ангел упрямо гнул своё.

— Эх, Ангел мой… дурашка… Чуток сторонкой бы взял — и полегше было б… — прошелестел Бог и улыбнулся всем сразу: и усами муравья, и уголком губ Егорки, и лучом на крыле Ангела. — Ну, как знашь…

И в этом «как знашь» было столько любви, что гора выдержала.

Муравей полз вниз за новым бревном.
Егорка, крякнув, взялся за косу.
Ангел снова стал лепить из ветра знак.

Гора стояла.
Солнце стояло.
И каждый нёс своё. И каждый был несом.

V. ТИШИНА

А над Богом — ничего.
Не молчание даже, Тишина.

Муравей тащил щепку. Но откуда были те силы?

Егорка взялся за косу. И руки налились — невесть откуда.

Ангел лепил из ветра знак, и ветер тек в его руках. Но сам ветер — откуда он брал своё движенье?

Бог любил всех. Разом. И сама эта Любовь — она была Его трудом, Его бревном. Он носил миры и не спрашивал, откуда в Нём берётся сила нести.

И вот муравей — он тащил.
И Егорка — он косил.
И Ангел — он лепил.
И Бог — Он любил.

И никто не знал почему.
Но Оно держало.
Без слов. Без вздоха. Без улыбки.
Просто держало.