По таежным тропам Большого Хингана (Продолжение части 3) (Глава 16)

Согласно Послужному списку, по Высочайшему приказу от 27 апреля 1910 года я был исключен из списков 1-ого Аргунского полка Забайкальского казачьего войска.
Два месяца после оглашения решения Суда чести, сделали мое нахождение в части невыносимым: косые взгляды, мелкие «приколы» сослуживцев, воздержание от спиртного и «доступных» женщин, — заставляли меня по ночам «выть волком» и… терпеть… чтобы вновь не наломать дров…
Мой наставник, сотник Оглоблин, исподволь, морально, по-мужски, поддерживал меня. С разрешения командира полка он передал мне в пользование копию топографической карты Забайкальской области. Разложив ее на столе, я строил варианты маршрутов и старался вычислить самое короткое расстояние от Цурухая до Благовещенска, которое составило около 1100 километров, с учетом отметок наших топографов о нахождении по пути следования поселков лесозаготовителей и острогов. Помимо этих нанесенных на бумагу «очагов жизни», на карте было много «белых пятен» — «зеленого моря» тайги, где не было ни дорог, ни тропинок.
Кроме копии топографической карты, мне выдали техническую новинку — войсковой компас картографа В.Н. Андрианова с фосфоресцирующей подсветкой, так как согласно Приказу по Военному ведомству №146 от 1906 года, компас был внесен в число предметов обязательного походного снаряжения офицеров. Душа пела, потому что карта и компас были прекрасным подспорьем в подготавливаемом мною походе. Вспоминая практические уроки выживания от дядюшки, Льва Штернберга, я мнил себя «первопроходцем-изыскателем» в интересах родного государства. Тем более сопровождать меня до Благовещенска должен был местный проводник-ороч.
В начале мая мой маленький отряд в составе, помимо меня, проводника – опытного, вечно улыбавшегося, «вороватого» охотника-ороча, немецкой короткошёрстной легавой — пса Курцхаара — Мишки и домашнего беркута Степки, — отправились в путь.
Мы не проехали и трети пути, как у проводника пала по неизвестной мне причине лошадь, которую он сам выбрал в нашем «полковом» лошадином табуне. Сам проводник только пожимал плечами, чем вызвал подозрение в нежелании сопровождать меня дальше урочища своего племени по тайге, так как деньги за сопровождение он уже получил. Пришлось отпустить проводника домой, в Цурухай, написав записку сотнику Оглоблину, в которой указал на случившееся и причину возвращения ороча.
Я остался один…
Пересмотрев ранее одобренный командованием маршрут, о котором знал проводник, исходя из возникших подозрений, я перестроил путь следования, решив двигаться по безлюдным таежным охотничьим тропам через хребет Большой Хинган.
В пути у меня было много времени поразмыслить о причинах, приведших меня, Романа Унгерн фон Штернберг – Алекса Ветрова к печальным последствиям из-за неумеренных винных возлияний, ведущих к алкоголизму.
Убеждая самого себя в том, что В АРМИИ ПЬЮТ ВСЕ, чтобы сбросить нервное напряжение, а ТРЕЗВЕННИК — это БЕЛАЯ ВОРОНА, презираемая в офицерском кругу — я понимал, что необходимо в отношении «попоек» принять для себя какое-то ТВЕРДОЕ решение, но… не мог, — срабатывал ИНСТИНКТ «СТАДА»…
Сверяя показания компаса с имевшейся у меня картой, вспоминая «практические» уроки выживания от Льва Штернберга и Порфирия Оглоблина, я прибыл в Благовещенск в начале июня 1910 года.

Глава 17
Согласно Приказу по 1-му Амурскому казачьему полку № 281 от 8 октября 1910 года, я был назначен Младшим офицером команды разведчиков 1-ой сотни, так называемых ПЛАСТУНОВ.
В Пластуны отбирались самые выносливые, сильные, находчивые казаки, хорошо владевшие как огнестрельным, так и холодным оружием. Задачами подобных отрядов были следующие. Оставаясь незамеченными, выведать расположение, численность и намерения противника, уметь внезапно подкрасться и напасть на него, бесшумно сняв караулы.
Занятия с нижними чинами, рядовыми казаками, проводились мною по Методике «Учителей»: дядюшки и казачьего сотника, — с учетом своего личного «учебного» опыта.
Армейская служба шла своим чередом. Выучка моей команды разведчиков росла день ото дня, и к середине ноября 1910 года была признана лучшей в полку, среди шести его сотен. Служба на новом месте полностью заполнила и мое свободное время, поэтому еще не забытый Суд чести, не давал мне потонуть в «пьяном угаре» и «расслабиться» с доступными женщинами настолько, чтобы искать в каждой из них Даниэллу – Дульсинею Тобосскую.
В конце ноября 1910 года полк подняли по тревоге. Было предписано: выдвинуться на юг Якутской области, а это около полутора тысяч километров, для участия в подавлении волнений местного населения — вооруженных стычек якутов с русскими переселенцами. Причина стычек самая банальная. В связи с ошибками землемеров при межевании земельных участков, переселенцы получили от Переселенческого управления Главного управления землеустройства и земледелия (ГУЗиЗ) земельные участки аборигенов, используемые теми для традиционного скотоводства.
Кроме того, участились волнения, с применением огнестрелов, среди иммигрантов, корейцев и китайцев, работавших на золотоносных приисках Верхне-Амурской золотодобывающей компании и в золотопромышленных артелях острога Олёкминский на юге Якутии. Иммигранты, послушные и угождающие днем, кивая головами, как керамические болванчики, ночью превращались в хорошо обученных, дисциплинированных бойцов, не страшащихся «пускать кровь», тем более, когда речь шла о краже уже добытых золотых самородков.
Для «успокоения» волнений на золотоносных приисках Верхне-Амурской золотодобывающей компании, в связи с малочисленностью заводской охраны и не хваткой служивых людей в Областном корпусе жандармов, губернатор Якутской области обратился к Командующему войсками Забайкальской области — Наказному Атаману Забайкальского казачьего войска генерал-майору Василию Ивановичу Косову, за помощью по усмирению иноземных разбойников, тем более, что по инспекторской, строевой и хозяйственной части подразделений, Областной корпус жандармов входил в систему Военного министерства.
Полк, прибывший в кратчайшие сроки по приказу Командующего, справился с поставленной задачей, понеся незначительные потери. Для команды Пластунов — участие по усмирению китайских бандитов-иммигрантов, вооруженных огнестрельным оружием английского производства, а не охотничьими «берданками», стало неплохой проверкой на практике полученных теоретических знаний. Меня радовало то, что потерь в команде, при выполнении поставленной задачи, не случилось.

Глава 18
В начале октября 1911 года в Китае грянула Синьхайская революция. Пала маньчжурская династия Цинь, правившая Срединной империей с 1644 года. К власти пришло Республиканское правительство.
Революционный пожар перекинулся и на Внешнюю Монголию.
В середине ноября 1911 года на улицах столицы Монголии НийслэлХурэ (Урге) глашатаи зачитали обращение князей нескольких влиятельных аймаков (областей), о том, что монголы больше не подчиняются власти маньчжурских и китайских амбаней (наместников), и последние должны вернуться на родину.
Однако Республиканское Правительство Китая не желало добровольно терять Монголию — «курицу», несущую «золотые яйца». По сведениям русских агентов, в начале 1900-х годов, Монголия исправно вносила в казну императорского Китая ежегодный налог в размере 14 миллионов золотых рублей. А деньги в любом бюджете никогда лишними не бывают…
На приграничных территориях Монголии с Китаем активизировались вооруженные китайские банд-формирования, состоявшие из «республиканских» регулярных войск, маскировавшихся под отряды гастарбайтеров, прибывавших в Монголию из-за безработицы, вследствие революционных беспорядков. Этой ситуации также способствовало и отсутствие линии границы, проведенной на местности с установкой пограничных знаков между Монголией и Китаем, то есть демаркационной линии.
Преодолевая слабое неорганизованное сопротивление княжеских дружин влиятельных аймаков, китайские банд-формирования, полагаясь на безнаказанность, стали совершать «партизанские» вылазки и на российскую территорию, в Урянхайском крае с центром в остроге Белоцарск (Кызыл). И вновь моя команда разведчиков-Пластунов, участвовавшая в боях, показала отличную выучку, слаженность во взаимодействии с другими подразделениями полка, а главное, вернулась в место дислокации — без потерь.
29 декабря 1911 года на престол Правителя Монголии был возведен ургинский первосвященник Богдо-гэгэн VIII Джебцзун-Дамба-хутухта, получивший титул «Многими возведенный БОГДО-ХАН», то есть избранный народом Всемонгольский Монарх. Он стал теократическим Правителем нового государства.
Для меня этот день был СИМВОЛИЧНЫМ, так как он был ДНЕМ МОЕГО РОЖДЕНИЯ. Мне исполнилось 26 лет.
Я шел по центральному благовещенскому рынку, в хорошем солнечном настроении, все же Рождественские коляды. Шел не торопясь, предвкушая вечернее торжество со своими приятелями-холостяками. Вдруг, проходившая мимо старуха-цыганка, схватила мою руку, и не произнося традиционного, «Давай погадаю», сказала:
— Сегодня, Твой день рождения. Тебе уготована высокая духовная миссия, которую ты, познавая новое, обязан выполнить во что бы то ни стало. Окружающим ты кажешься мрачным и серьезным, несмотря на вежливость и тактичность, а твой блестящий тонкий юмор находит мало поклонников. Главный твой недостаток кроется в твоем доминирующем характере. Грубо отвечая человеку, с которым ты не согласен, унижая провинившихся, ты порождаешь врагов. В отместку они приписывают тебе действия, которые ты не делал или слова, которые не произносил, незаслуженно компрометируя и предавая тебя. А это — прямой путь к твоей погибели. И последнее, до дня твоего перерождения осталось 9 лет 8 месяцев и 25 дней.
Я оторопел и пока приходил в себя, — она исчезла, как наваждение, как будто ее и не было. Это рождественское предсказание гадалки я запомнил на всю жизнь.

Глава 19
В июне 1912 года командир моей сотни подъесаул Кузнецов Андрей Николаевич обратился в Аттестационное совещание полка с Представлением на присвоение мне очередного воинского звания.
В нем командир указал, что Хорунжий Роман Федорович Унгерн-Штернберг, службу знает хорошо и относится к ней добросовестно. Инициативен. К подчиненным нижним чинам требователен, но справедлив. Толково и дельно ведет занятия с разведчиками. Прекрасный товарищ. Открытый, прямой с отличными нравственными качествами. Умственно развит хорошо. Интересуется новинками в военном деле, в том числе, благодаря превосходному знанию иностранных языков, знаком с иностранной литературой. В заключение командир сотни отмечал: ЗАСЛУЖИВАЕТ ВЫДВИЖЕНИЕ.
Однако ВЫВОД аттестационного совещания(комиссии) был для меня как «ушат холодной воды». Он убивал своими циничными, раздавливающими определениями: К командованию сотней НЕ ГОТОВ — обладает необузданным характером, с задатками маньяка, алкоголика, потребителя опиума и гашиша, склонен к насилию патологического типа.
Этот вывод практически выбил меня «из седла». Я практически был готов либо пустить пулю в висок, либо «залить» неприятность привычной дрянью — китайской «хунхузкой» — «самогоном-первачом».
Андрей Николаевич, видя мое состояние, взял меня, как барышню, под локоток, и сказал:
— Роман Федорович, нам необходимо пообщаться tet-a-tet. Давайте прогуляемся на полигон, подышим воздухом, тем более, сейчас время практических занятий у Ваших подчиненных.
Я ничего не понял, но возражать не стал. Мы остановились невдалеке от ограждения полигона, где на луговом склоне красовались несколько прямостоячих сильноветвистых кустарников Пятилистника.
— Понаблюдаем? – предложил он.
— Хорошо… — согласно кивнул я головой.
Мой помощник, хорунжий Илья Платов, молодой офицер, только окончивший наше Павловское училище, заканчивал занятия. Он стоял перед строем казаков, иногда, как бы неосознанно, потряхивая головой… И что-то в этом движении показалось мне знакомым… А затем, подоткнул большой палец под свой форменный ремень… и я оторопел – это тоже был мой привычный жест. Я посмотрел на Кузнецова.
— Роман Федорович, если Ваши подчиненные хотят быть хоть чуточку похожими на Вас, даже в этих неуставных жестах, значит не все потеряно, а Ваше желание уйти немедленно «за грань», любым способом, будет на руку только Вашим «доброжелателям».
Самое сложное для человека — борьба за себя… с самим собой… Будьте выше наветов…Вы сильный человек… А теперь, пойдемте отсюда, пока нас не заметили…
Командир сотни дважды подавал Аттестационные представления на присвоение мне очередного воинского звания, но получал в Канцелярии полка отказ, даже в их принятии.
После очередного отказа, Кузнецов обратился к командиру Амурского полка полковнику Раддац Эрнест-Август Фердинандовичу с Прошением о личном приеме. Командир полка принял сотника.
А после… была проведена «дотошная» проверка МОИХ ЛИЧНЫХ теоретических знаний и практических навыков, выучка моих подчиненных на полигоне.
На закрытом заседании Аттестационного совещания, в присутствии Командира полка, были утверждены оба Аттестационных Представления сотника Кузнецова А.Н. на производство меня в следующий воинский чин.
Согласно Послужному списку, Высочайшим приказом от 05 октября 1912 года я был произведен «за выслугой лет» в следующий воинский чин — «СОТНИК».

Глава 20
21 октября 1912 года в монгольской столице НийслэлХурэ (Урге) был заключен Русско-Монгольский договор о дружбе. Согласно последнему, Россия признала международную правосубъектность Монгольского государства.
Договор закреплял привилегии для России: свободу передвижения, торговли, банковской деятельности. Монголия получала право на формирование национальной МОНГОЛЬСКОЙ АРМИИ, на контроль за выводом в течение одного года, с мест дислокации, со всей территории страны, «ограниченного» контингента китайских войск, депортацию китайских переселенцев и гастарбайтеров, то есть законодательно была предпринята попытка исключить китайскую колонизацию территории Монголии.
В феврале 1913 года было подписано СУДЬБОНОСНОЕ Первое русско-монгольское соглашение «Об обучении монгольских войск». Период обучения — один год. Во исполнение своих обязательств, Россия направляла в качестве военных инструкторов офицеров царской армии в количестве 17 человек и 42 унтер-офицеров, во главе с полковником Д. Н. Надежным.
Известие об открытии Военной школы всколыхнуло во мне желание не просто войти в состав группы офицеров-преподавателей, дававших основы теоретических знаний военного дела монгольским кочевникам, но и натаскивавших будущих монгольских офицеров по руководству подчиненными в реальных боевых условиях, поскольку война за территорию, продолжалась…
Я рвался на монгольско-китайский фронт. В феврале 1913 года подал Прошение на Высочайшее Имя о своем переводе в действующую русскую армию — «ограниченный контингент» — дивизион 1-ого Верхнеудинского полка Забайкальского казачьего войска. Согласно действующим в армии Положениям, все переводы офицеров из одной части в другую или из одного рода войск и службы в другие, совершались исключительно Высочайшими приказами по военному ведомству, на основе ходатайств командования частей в Главный штаб Военного ведомства о переводе. Однако командир моего полка полковник Раддац Э-А.Ф. отказал мне в удовлетворении Прошения, так как считал сотника Унгерна — перспективным офицером, который нужен самому.
И тут, как говорится, попала мне «шлея под хвост».
Получив Отказ, в начале марта 1913 года я подал Прошение о поступлении на военную службу в армию Монголии, согласно положений русско-монгольского Соглашения «Об обучении монгольских войск».
Ожидая ответ, обидевшись «на всех и вся», ограничившийся «до минимума» в общении с сослуживцами, становясь временами неоправданно капризным и взбалмошным по отношении к нижним чинам, я желал таким поведением вынудить командира полка удовлетворить мое Прошение о переводе. Однако, нарушений по службе не допускал, и нареканий – не получал.
В свободное от службы время, я стал частым посетителем Благовещенской городской общественной библиотеки, где «перелопатил» многочисленные газетные и журнальные материалы русской и зарубежной прессы, которые касались истории военных конфликтов в Сибири и на Дальнем Востоке с участием России, Китая и Японии, начиная с беллетристики и заканчивая сводками о военных операциях с последней Русско-Японской войны.
В целях самообразования, вспоминая лекции и практические занятия по этнографии с дядей, Львом Штернберг, я знакомился и старательно изучал обычаи и нравы жителей Великой Степи, добросовестно записывал монгольские слова, пытался правильно их произносить и выучивать.
Я осознанно игнорировал печатную информацию о внешнеполитической обстановке в Европе и заметки биржевых маклеров, так как не обладал коммерческой жилкой «купца». Но старался разобраться в сообщениях о новинках военной техники. Как офицер царской армии, я понимал, что технический прогресс — неизбежен, — его не остановить. Я знал, что с появлением «железного» коня — «АВТОМОБИЛЯ» и «железной» птицы — «АЭРОПЛАНА», роль кавалерии рано или поздно, но будет сведена «на нет».
Я понимал это головой, но не сердцем, которое «тянуло» меня во времена Рыцарей Круглого стола, где сам Круглый стол символизировал равенство и единство среди рыцарей, где каждый рыцарь, сидящий за столом, имел одинаковое значение в глазах Монарха — Короля Артура.
Я верил, что каждый человек, появившийся на Свет Божий, имеет свое предназначение и должен заниматься своим делом: Крестьянин – обрабатывать землю, рабочий – трудиться на заводах и в артелях, а военный – воевать.
Я верил в Господа, верил в разумного Монарха и просвещенную монархию, которую необходимо защищать от «скверны»…

Глава 21
По истечении трех месяцев, не дождавшись ответа, в начале июня 1913 года, я был вынужден подать Всеподданнейшее Прошение об увольнении от службы, с расхожей формулировкой: «Расстроенные домашние обстоятельства лишают меня возможности продолжать военную Вашего Императорского Величества службу...».
Прошение ушло в Петербург. Но я, памятуя о бюрократической волоките в военном ведомстве, не стал дожидаться ответа и в середине августа отправился в Монголию, Кобдо, чтобы вступить в монгольскую армию, как частное лицо.
Русских войск во Внешней Монголии на момент моего прибытия в Кобдо было мало. Ограниченный контингент представлял собой лишь Консульский Конвой, укомплектованный из казаков 1-го Верхнеудинского полка Забайкальского казачьего войска, расквартированных в трех городах: Урге, Улясутае и Кобдо. Я не был знаком с начальником Консульского Конвоя в Кобдо, но по разговорам среди офицеров понял, что без документов, подтверждавших мое увольнение из армии, он не будет со мною разговаривать.
— Неужели придется вернуться в Россию? – спрашивал я сам себя.
Однако Провидение не отвернулось от меня. Из случайно услышанного в ресторации разговора между двумя незнакомыми мне офицерами, я узнал, что к Рождеству в Улясутай планируется, в помощь Консульскому Конвою, прибытие Казачьего отряда 1-го Аргунского полка Забайкальского казачьего войска, в составе 324 нижних чинов (три сотни) и 8 офицеров. Радость захлестнула меня – ведь кто-то в Аргунском полку должен еще помнить пусть бывшего, но «вменяемого хорунжего», а не «взбалмошного» пьяницу. С радужными мыслями я помчался в Улясутай.
По прибытии, я немедленно отправился представляться Временному Начальнику Казачьего отряда, бывшему моему сослуживцу, подполковнику Аргунского полка И. С. Цырельникову, с Прошением о зачислении меня в отряд — добровольцем. Я помнил этого придирчиво-педантичного, щепетильного офицера, никогда не высказывавшегося негативно по отношении ко мне, и которого я считал порядочным человеком.
Однако, когда я вошел в его маленький кабинет в Русском Консульстве Улясутая, то изумился не только его «взъерошенному» виду, но и состоянию занимаемого им помещения: стол, стулья и даже пол около стола, — были завалены картами и какими-то бумагами, а мой приход и обращение с Прошением вызвали у Цырельникова нескрываемое раздражение и даже…презрение. Странно, неужели Суд чести так резко смог изменить мнение этого человека обо мне? Отсутствие же у меня документов об увольнении в отставку, вывели начальника отряда из состояния равновесия, и он еле слышно процедил: ДЕЗЕРТИР.
Меня передернуло. Я понял, что этим словом Цырельников хотел спровоцировать меня на агрессивные действия по отношении к нему, с последующим «позорным устранением» меня по суду из Монголии. Перед глазами все поплыло. Однако, я сдержался, чтобы не залепить ему пощечину.
— Господин подполковник, — произнес я как можно спокойнее, — я знаю, что Вы — бюрократ и аккуратист, а также то, что для Вас СПРАВКА – это ВСЕ, а человек без нее – НИЧТО, поэтому не буду требовать от Вас сатисфакции…СЕГОДНЯ и СЕЙЧАС… отложу это «действо» на будущее… БЕЗ ОБИД…
Я повернулся к нему спиной и вышел из кабинета.

Глава 22
В коридоре консульства я столкнулся с Консулом в Улясутае А. А. Вальтером.
Заметив, в каком я состоянии, он спросил:
— Вы поручик Унгерн?
— Да.
— Пройдите в Канцелярию… на Ваше имя пришел пакет…
Я помчался, полагая, что пришел ответ на мое Прошение об увольнении в отставку. Но не тут-то было.
В конверте содержался ОТКАЗ, на мое Прошении о поступлении на военную службу в армию Монголии, которое я подал еще в марте этого года.
Следовательно, не получив положительного ответа на свои Прошения, я официально продолжал числиться на службе в 1-ом Амурском казачьем полку, а фактически был «не у дел» — за пределами империи. Значит, подполковник И. С. Цырельников оказался прав: из-за своих поспешных действий, не получив окончательного решения командования по вопросу о дальнейшем прохождении службы или увольнении от службы, я оказался простым «дезертиром» — в связи с длительным, в течение полугода, невыходом на службу по месту дислокации своей воинской части. Я осознал, что именно это обстоятельство будет главным для Военно-окружного суда, а не мои «благие» порывы в стремлении участвовать в военных действиях с китайскими агрессорами.
На следующее утро, войдя в здание консульства, и не зная, как вести себя с Цырельниковым, я вновь столкнулся с Консулом, который, хитро прищурившись, спросил:
— Господин поручик, если Вы ищите подполковника Цырельникова, то хочу Вас разочаровать: он отозван в Россию и поутру уехал… Вы его немного не застали.
Я с облегчением вздохнул.
— Но если Ваше желание сражаться с врагами еще не иссякло, — продолжил Консул, — предлагаю присоединиться к господину Бурдукову, который направляется в Халхе и будет Вам интересен, как человек, обладающий свежей информацией, поскольку является корреспондентом либеральной газеты «Сибирская жизнь».
— Благодарю Вас, господин Консул, но с господином Бурдуковым я не знаком…
Вальтер фамильярно перебил меня:
— Роман Федорович, в 14-00 жду Вас на обед в ресторации «Лотос», там и поговорим…
Предприниматель-корреспондент газеты Алексей Бурдуков произвел на меня отталкивающее впечатление: одетый по последней французской моде, с напомаженными волосами, острыми ноготками, облагороженными прозрачным лаком, — он выглядел как модель, только что спустившаяся с подиума.
Вероятно, своим не совсем «парадным» видом, я также вызвал у Бурдукова аналогичные чувства. Но… попутчиков не выбирают…Через два дня мы с Бурдуковым, охраной его товаров, состоявшей из 4-х человек, двинулись в дорогу. По пути следования я расспрашивал Бурдукова, как журналиста, о командующих монгольскими отрядами: Дамбиджанцане (Джа-ламе) и Баяру-тайджи, с которыми тот, с его слов, был знаком, о характере войны с китайцами, о снаряжении и вооружении китайцев и монголов, об отношении местного населения к колонистам и многом другом, вплоть до пикантных, частоты приема женщинами-монголками водных гигиенических процедур.
Чем дальше проходил наш путь от человеческого жилья, тем больше в груди возрастала пока еще не осознанная тревога. Я стал приглядываться к проводнику и обратил внимание, что он после очередной стоянки на ночлег, незаметно «сошел» с маршрута и, судя по моей карте, сверенной с компасом, стал углубляться в близлежащие обширные болота. Наблюдая за проводником, я вдруг вспомнил Ивана Сусанина. Что это: «шиза» посетила или…?
Над водой начал сгущаться туман. От болотной воды шла гнилостная вонь. Я приказал остановиться, спешился, подошел к проводнику, пригляделся и увидел его взгляд, пылающий злобой.
— Ты — ХУАЦЯО? – напрямую спросил я. Проводник опустил голову.
— Кто приказал тебе погубить нас? — Он молчал.
Я не сдержался и сильно «приложил» кулаком по его лицу. Китаец упал и, сжавшись в комок, лежал без движения, укрыв руками голову.
Охранник Бурдукова, без спешки, связал проводника и забросил его на вьючную лошадь.
Мои спутники были в состоянии шока. Предвидя ненужные словесные возмущения, я сказал:
— Господа, кто хочет жить, прошу следовать за мною… Остальные… оставайтесь и ждите убийц…
Мне пришлось применить весь имевшийся опыт в ориентировании на местности. Через час, часто попадая в воду выше колена, мне, наконец, удалось вывести наш маленький отряд из трясины. Правда, «тропу», отмеченную на карте, в консульстве Улясутая, найти мне так и не удалось…
В Кобдо, расположении Консульского Конвоя, укомплектованного из казаков 1-го Верхнеудинского полка Забайкальского казачьего войска, я встретил своего сослуживца по Аргунскому полку – поручика Бориса Резухина, который, питая ко мне дружеское отношение, получил у каптенармуса для меня новое обмундирование, положенное ему.
На следующий день, я, умытый, подстриженный и побритый пошел представляться Генеральному консулу Люба Л.Ф. и Начальнику русского отряда в Кобдо полковнику Казакову.
Однако моим радужным мечтам о службе в одном соединении с монголами не удалось сбыться. Шлейф вымыслов о моих «пьяных» злоключениях не давал сослуживцам-«доброжелателям» спокойно жить, как в личной холостяцкой жизни (даже при посещении местных «домов терпимости»), так и в определении места прохождения «службы», так как ОТВЕТА на Прошение об увольнении от службы (в запас) я так и не получил.
Мне, как офицеру отряда разведки, не разрешили служить в одном подразделении с монголами.
Вместо этого, в сентябре 1913 года приказом Начальника русского отряда в Кобдо полковника Казакова, по согласованию с командиром Амурского полка полковником Раддац Э-А.Ф., — я был ПРИКОМАНДИРОВАН сверхштатным офицером к Консульскому Конвою, для проведения занятий у нижних чинов конвоя по совершенствованию навыков при охране консульских сотрудников.
Поскольку понятие «охраны» в Положении о Консульском Конвое было обтекаемым, то я, поразмыслив, потихоньку стал вводить в тренировку выделенной мне группы «молодого» пополнения «конвойников», способы маскировки при внешней охране, приемы владения разнообразными видами оружия и защиты без его наличия, навыками по самовыживанию.
В процессе работы и в свободное от службы время мне довелось объехать многие большие населенные пункты Великой Монголии и «значимые» буддийские монастыри. В этих путешествиях я познакомился с «властными» представителями монгольской аристократии и буддийского духовенства, их жизнью и бытом. Повышению моего статуса в этих «командировках» помогало присутствие со мною пса Курцхаара — Мишки и домашнего беркута Степки, которые, каждый по своему, несли службу моих телохранителей.
Перед самым Рождеством 1913 года, в Кобдо, я, наконец-то, получил Высочайший Приказ от 13 декабря 1913 года о ЗАЧИСЛЕНИИ СОТНИКА (поручика) Р.Ф. Унгерн-Штернберг в запас «без мундира и пенсии» и причислении его к войсковому сословию по Забайкальскому казачьему войску…
До начала «Великой Войны» — как первоначально именовали в Европе Первую Мировую войну 1914-1918 годов, оставалось чуть больше полугода.

Продолжение следует…