Действительно до признания

Меня привезли ночью. В карте написано: «Острое бредовое расстройство». Но это неправда. Я вижу то, что есть. Просто другие давно перестали смотреть.

Я писатель. Вернее, был им, пока не начал писать роман про чистилище. Оно было не банальным — не с раскалёнными котлами и чертями, мучающими души. Оно было другим. Вокзал. Огромный зал ожидания с жёсткими металлическими стульями, прикрученными к полу. Тесно друг к другу сидели души в ожидании своего талона. На тот момент мне казалось, что ожидание — самое страшное наказание. Как же я ошибался.

Я придумал им проводника. Бродягу в грязных лохмотьях, от которого несло вокзалом и мокрой шерстью. Лицо оплывало в свете электрических ламп, как акварель под дождём. И было совсем непонятно, на кого он смотрит в эту секунду, чтобы отдать билет.

Когда я написал первую главу, наутро в своей тетради обнаружил билет. Такой, как в старых поездах. Засаленный и грязный. На нём от руки был написан номер 4071. И внизу приписка: «Одно место. Действительно до признания».

Дальше — хуже. По утрам я находил в тетради записи, сделанные моей рукой, о которых абсолютно не помнил. Да и манера письма была мне не свойственна.

В одиннадцатой главе на стульях начали появляться люди, которых я знал. Черты, списанные с памяти, словно с выцветшего фото. Но самое страшное случилось в тринадцатой.

На стул сел отец. В сером растянутом свитере с латкой, который я так просил его выбросить. Серые застиранные штаны и большие рабочие руки на коленях. Он ждал, как все.

Проводник медленно шёл по рядам. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Моё сердце разрывалось на части. Как же так?

Остановившись около стула, он опустил пробойник. В моих глазах потемнело, будто кто-то выключил свет. Когда зрение вернулось, первым, что я увидел, было моё отражение в тёмном окне, но за стеклом был не двор. Там был зал ожидания, с его длинными рядами. И он, пристально смотревший мне в глаза. Взгляд обжигал. Он один видел меня по ту сторону стекла.

— Пап.

Но отец не слышал. Он ждал, что я расскажу ему то, что храню в глубине души. Но я не смог.

Последний раз он позвонил за две недели до смерти. Я посмотрел на телефон, но мысли мои были далеко. «Перезвоню завтра. Потом на выходных».

Позвонили в понедельник, в 13:48.
— Это сосед вашего отца, снизу. Его нашли на кухне. Я сожалею.
Мир остановился.

Я тогда написал восемь глав про чужие смерти, переживания и мысли. Но о нём — ни слова. Я оберегал его, но он всё равно пришёл в зал, не спрашивая меня. Книга оказалась самым длинным способом его не потерять и самым верным способом не сказать ему самое важное.

Утро не принесло облегчения. Слабость сковала тело, а в голове было что-то странное: мысли не держались, уплывали, едва возникнув, оставляя после себя плотный больничный туман.

Я должен был что-то найти. Но что?

Медленно, покачиваясь, я поднялся с кровати. Перевернул подушку, матрас. Обшарил карманы больничной пижамы и тут же вспомнил, что их там нет, специально. Открыл тумбочку, что стояла рядом. Тапки, зубная щётка и мой старый домашний свитер — тот, что я надевал в последний раз в ночь перед тем, как за мной приехали.

Я схватил его и отчаянно начал ощупывать ткань от ворота до низа. На внутренней стороне пальцы нащупали потайной карман. В нём лежало то, что не давало покоя.

Билет.

Я прижал его к груди и грубый больничный хлопок царапнул кожу. На секунду мне показалось, что старый картон под пальцами сейчас исчезнет.

В страхе, разорвав нитки зубами, я прижал его к груди, как самое дорогое — пропуск, но не для меня.

Поднеся билет к окну, я увидел, что номер изменился. Единица — жирная, выведенная твёрдой рукой, а внизу новая приписка: «Посадка заканчивается».

Вот и всё, папа. Кажется, я опоздал ещё раз.

Обернувшись, я увидел проводника всё с тем же пробойником в руке. Тень от его лохмотьев медленно ползла ко мне, и всё утонуло в холодной, липкой тьме. Запах карболки смешался с запахом мокрой шерсти. Лампочка под потолком вытянулась в дрожащую нить.

Стены стали прозрачными, и я снова увидел зал ожидания и отца.

Язык онемел. Я не знал, что должен сказать. Любые слова казались не важными.
— Ты ждал меня, папа. Мне больно. Прости.

Пробойник щёлкнул.

Звук получился глухим и абсолютно окончательным. Как печать на приговоре.

Проводник не посмотрел на меня. Он вообще ни на кого не смотрел. Его задача была выполнена, ячейка в бесконечной ведомости закрыта.

Он шагнул не к двери, а вбок — прямо в кафельную стену, покрытую мелкими трещинами и жёлтыми разводами. Ткань его лохмотьев на секунду слилась с облупившейся краской — и он исчез.

Наступила тишина.

Не мёртвая, а плотная, налитая свинцом. Я слышал, как гудит трубка дневного света под потолком. Как по стеклу снаружи ползёт одинокая капля дождя. Как тяжело, со свистом, входит и выходит воздух из моих собственных лёгких.

Я разжал пальцы. Клочок бумаги беззвучно упал на линолеум. Он больше ничего не значил. Как и я сам. Отец ушёл. Проводник ушёл. А я остался здесь, в стерильной коробке, где время больше никогда не сдвинется с места.