Геометрия отчаяния

Ни сказом шизофреника сказать, ни пером пьяницы описать то, что мы вам поведаем сейчас.

На одном уютном, милом и комфортном не для всех чердаке жил всеми так нелюбимый паук по имени Тик-так. Его мир был соткан из блестяще сложенных узоров паутины. В них заключалась вся его жизнь — четкая, безрадостная и безобразная. Но в этом же была и её странная красота, ибо её идеальности не могло повторить ни одно другое существо, ни одно явление, ни одна вещь.

Он жил в геометрически правильном мирке, лишенном единой ошибки. Это был венец архитектурного искусства. Каждое утро Тик-так обходил свои владения, проверяя натяжение каждой нити и симметрию каждого угла. Муха, попавшая в сеть, умирала в идеальной, предопределенной геометрии. Это был его дзен. Его скучный, безупречный рай.

Но однажды, в один из безжалостно протекающих по реке жизни дней, Тик-так проснулся — и его резко понесло в пляс. Не от радости, а от отчаяния. В глухую пору ночи его осенило: его рай по самой сути не тот. Что в одинокой паутине, с её казалось бы радостями — мухами, которыми он так сладко питается, — нет и намёка на счастье. Его попросту не существовало в этой жизни. Он был одинок, как камень на обрыве скалы. Пауку словно жизненно необходимо было иметь компанию. Без неё всё обратилось для Тик-така в ад. Точнее, адом стало осознание, что его рай и есть истинный ад. Бесконечная, самовоспроизводящаяся ловушка совершенства, в которой он был и архитектором, и единственным узником, и стражем у ворот.

Он начал экспериментировать с хаосом. Намеренно делал паутину асимметричной. Оставлял мёртвых мух гнить на виду, нарушая стерильный порядок. Но это был лишь ещё один вид контроля — «искусственный беспорядок». От этого на его неприкаянной паучьей душе становилось только хуже. В финале этого экспрессивного порыва он, вымотанный до предела, словно бездыханное тело, свалился с лап и заснул.

Проснулся Тик-так в полпервого ночи и уставился в окно — вернее, в то, что он считал окном. Это был лишь пожелтевший холст — дешевая репродукция, копия какой-то картины под названием «Дождливая полночь» которую человек, существо не слишком разумное, задвинул поглубже на чердак.

Вдруг из темноты, из глубины ночной комнатки, послышался голос. Голос нечеловеческий, непонятный, но несущий в себе подобие слов. С просони Тик-так не мог их разобрать, пока звук не приблизился совсем близко. Он исходил из самой тёмной щели, где валялось то, что паук всегда считал мусором: обрывки бумаги, крошки штукатурки и пара кристалликов старого сахара, прилипших к дереву.

И из этой щели, тихо и отчётливо, прозвучало:
— Ас-саляму алейкум.

И тут из мрака ночи, словно из-под купола неба, которого Тик-так никогда и не видел, появилось существо. Оно не шло, а будто летело. Существо было похоже на конфету, в блестящей, но тёмной, как дыра, напоминающий хиджаб, хоть по голосу было понятно, что это вовсе не девушка и даже не пожилая женщина, ведь был чёткий, отличимый от других мужской тембр голоса.

-Кто ты?.. — шёпотом, почти бесшумно, выдавил Тик-так, подавляя необъятный страх силой всепоглощающего любопытства.

— Можешь звать меня Чудо, — ответила Конфета. В её голосе уверенность странным образом подражала паучьей неуверенности. — Я видел твой танец. Просто прелесть.

Чудо подлетел к паутине и начал внимательно, почти пристально рассматривать её узоры, уже искалеченные Тик-таком.

-Это был не танец, — попытался уверить гостя паук — Просто сбой в системе моего сознания. Дефект восприятия мироздания, ничего особенного…

Но по интонации, похожей на лепет ребёнка, пытающегося солгать, было ясно — паук лукавил и отчаянно искал оправдания.

Дефект… — произнес Чудо, будто смакуя слово, растягивая и рассматривая его со всех сторон. — Интересное словцо. Оно пахнет чем-то приятным. Похоже на свободу… Кстати, о ней: свобода — это жизнь. Хочешь, чтобы твоя паутина стала по-настоящему живой? — На последнем предложении глаза конфеты сверкнули ярче.

-Она и так живая, — чуть сомневаясь в собственных словах, ответил Тик-так. — Она ловит. Кормит.

-Она функционирует, а не живёт, — с сияющей улыбкой возразил Чудо. — Как часы. Понимаешь, о чём я? Это скучно. Я могу научить её петь. А тебя — летать. Хочешь?

Тик-так смотрел на него не просто с интересом, а с недоумением. Не было в словах Конфеты ничего, что могло бы походить на правду. Но всё же они манили. Эхом проносились в голове паука, эхом, который невозможно заглушить. Ему хотелось рискнуть, попробовать, проверить — насколько непреложна истина, что пауки не летают, а паутина не поёт. Паук изо всех сил пытался сохранять хладнокровие.

— Пауки не летают, — резко отрезал Тик-так, но в его словах мелькнула искра, похожая на надежду, на близкий свет. В мыслях же клубилась лишь наивность — детская, глупая, но такая прекрасная.

Чудо подлетел к пауку ближе, чтобы поймать его взгляд, и прошептал почти беззвучно:

— Со мной — могут. Просто попробуй. Ты сможешь слепить из реальности всё, что твоей душе заблагорассудится