Геометрия отчаяния

Ни сказом шизофреника сказать, ни пером пьяницы описать то, что мы вам поведаем сейчас.
На одном уютном, милом и комфортном не для всех чердаке жил всеми так нелюбимый паук по имени Тик-так. Его мир был соткан из блестяще сложенных узоров паутины. В них заключалась вся его жизнь – четкая, безрадостная и безобразная. Но в этом же была и странная красота, ибо ее идеальности не могло повторить ни одно другое существо, ни одно явление, ни одна вещь.
Он жил в геометрически правильном мирке, лишенном единой ошибки. Это был венец архитектурного искусства. Каждое утро Тик-так обходил свои владения, проверяя натяжение каждой нити и симметрию каждого угла. Муха, попавшая в сеть, умирала в идеальной, предопределенной геометрии. Это был его дзен. Его скучный, безупречный рай.
Но однажды, в один из безжалостно протекающих по реке жизни дне – Тик-так проснулся и его резко потянуло в пляс. Не от радости, а от отчаяния. В глухую пору ночи его осенило: его рай по самой сути не тот. Что в одинокой паутине с ее, казалось бы, радостями – мухами, которыми он так сладко питается, – нет и намека на счастье. Его попросту не существовало в этой жизни. Он был одинок, как камень на обрыве скалы. Пауку словно жизненно необходимо было иметь компанию. Без нее все превратилось для Тик-така в ад. Точнее, его адом стало осознание, что его рай и есть истинный ад. Бесконечная, самовоспроизводящаяся ловушка совершенства, в которой он был и архитектором, и единственным узником, и стражем у ворот.
Он начал экспериментировать с хаосом. Намеренно делал паутину асимметричной. Оставлял мертвых мух гнить на виду, нарушая стерильный порядок. Но это был лишь еще один вид контроля – «искусственный беспорядок». От этого на его неприкаянной паучьей душе становилось только хуже. В финале этого экспрессивного порыва он, вымотанный до предела, словно бездыханное тело, свалился с лап и заснул.
Проснулся Тик-так в полпервого ночи и уставился в окно. Вернее, в то, что он считал окном. Это была дорогая, качественная репродукция. Копия знаменитой, но не для всех, картины под названием «Дождливая полночь», которую человек, существо не очень разумное, задвинул поглубже на чердак со словами: «Барахло… Только состарит дом».
Вдруг из темноты, из глубины ночной комнатки, послышался голос. Голос нечеловеческий, непонятный, но несущий в себе подобие слов. С просони Тик-так не мог их разобрать, пока звук не приблизился совсем близко. Он исходил из самой темной щели, где валялось то, что паук всегда считал мусором: обрывки бумаги, крошки штукатурки и пара кристалликов старого сахара, прилипших к дереву.
И из этой щели, тихо и отчетливо, прозвучало:
– Ас-саляму алейкум.
И тут из мрака ночи, словно из-под купола неба, которого Тик-так никогда не видел, появилось существо. Оно не шло, а будто летело. Существо было похоже на конфету, в блестящей, но темной, как дыра, напоминающий хиджаб, упаковке, хоть по голосу было понятно, что это вовсе не девушка и даже не пожилая женщина, ведь был четкий, отличимый от других, мужской тембр голоса.
– Кто ты?.. – шепотом, почти бесшумно, выдавил Тик-так, подавляя необъятный страх силой всепоглощающего любопытства.
– Можешь звать меня Чудо, – ответила Конфета. В ее голосе уверенность странным образом подражала паучьей неуверенности. – Я видел твой танец. Просто прелесть.
Чудо подлетел к паутине и начал внимательно, почти пристально, рассматривать ее узоры, уже искалеченные Тик-таком.
– Это был не танец, – попытался уверить гостя паук – Просто сбой в системе моего сознания. Дефект восприятия мироздания, ничего особенного…
Но по интонации похожей на лепет ребенка, пытающегося солгать, было ясно – паук лукавил и отчаянно искал оправдания.
– Дефект… – произнес Чудо, будто смакуя слово, растягивая и рассматривая его со всевозможных сторон. – Интересное словцо. Оно пахнет чем-то приятным. Похоже на свободу… Кстати, о ней: свобода – это жизнь. Хочешь, чтобы твоя паутина стала по-настоящему живой? – На последнем предложении глаза, которые безусловно были, сверкнули ярче.
– Она и так живая, – чуть сомневаясь в собственных словах, ответил Тик-так. – Она ловит. Кормит.
– Она функционирует, а не живет, – с сияющей улыбкой возразил Чудо. – Как часы. Понимаешь, о чем я? Это скучно. Я могу научить ее петь. А тебя – летать. Хочешь?
Тик-так смотрел на него не просто с интересом, а с недоумением. Не было в словах конфеты ничего, что могло бы походить на правду. Но все же они манили. Эхом проносились в голове паука, эхом, который невозможно заглушит. Ему хотелось рискнуть, попробовать, проверить – насколько непреложна истина, что пауки не летают, а паутина не поет. Паук изо всех сил пытался сохранить хладнокровие.
– Пауки не летают. – резко отрезал Тик-так, но в его словах мелькнула искра, похожая на надежду, на близкий свет. В мыслях же клубилась лишь наивность – детская, глупая, но такая прекрасная.
Чудо подлетел к пауку ближе, чтобы поймать его взгляд, и тихо произнес:
– Со мной могут. Просто попробуй. Ты сможешь слепить из реальности все, что твоей душе заблагорассудится. – попробуй добавить лишь каплю моего сиропа. – продолжала конфета. Сплети из него свой новый, воистину прекрасный, изумительный узор.
Паук застыл, вся его безупречная геометрия, весь его ад, вся его логика кричала ему «нет!». Но эхо в его голове стало почти оглушительным. Он считал свои секунды, секунды своей безнадежной, бессмысленной жизни.
Медленно, почти против своей воли Тик-так протянул Чуду переднюю лапу и сказал:
– Всего одну нить, самую тончайшую, не больше.
В тот миг, как сироп коснулся его, мир не изменился. Исчез Тик-так. Точнее, исчезло жесткое разделение между «им» и «не-им». Он почувствовал, как границы его хитинового «я» растворились, слившись с вибрацией воздуха, с пылью в луче лунного света, с самой структурой паутины. Он стал паутиной. Он ощутил каждую ее порванную нить, как собственную боль, а каждое натяжение – как надежду. И тогда он понял, что значит «спеть».
Когда паук выкарабкался из этого невозможного, на первый взгляд, состояния, ему лишь хотелось попробовать еще. Этот вкус свободы манил, как манила моряков песнь сирены. Он уже хотел найти так называемого Чуда, но он пропал. Пропал, не оставив ни капли сиропа, ни крошки сахара после себя. Как убийца заметает за собой следы, так и кофета забрала с собой все, даже счастье у Тик-така.